Когда мы вернулись на палубу, края оставшихся облаков озаряло серебристое сияние.
Прибыли шлюпки, на которых возвращались первые из уволившихся на берег, и все, раззявив рты, смотрели на повреждения, нанесённые штормом Стерве. Та пережила удар молнии. Две трети грот мачты как не бывало. Оставшийся обломок торчал с измочаленным, как пучок соломы, и обугленным концом, а отломанная верхушка пропала бесследно.
Ремонт шёл ни шатко, ни валко, учитывая, что большая часть братьев Отряда, как и почти вся команда можжевельцев — из тех, кто вообще успел к этому времени вернуться на борт — были с похмелья. Кроме того, часть ремонта требовала сперва пополнить запас материалов, а также такелажа, того, что был сломан или утрачен.
Короче, удравшие из Можжевельника в гавань Трубы остатки Чёрного Отряда застряли, без особой надежды остаться незамеченными. Местные уже прознали, кто мы.
«Сами попробуйте заставить Одноглазого с Гоблином соблюдать осторожность».
Учитывая то, что они успели о нас узнать, сходить на берег нам разрешалось только небольшими группами. Таким образом жители Трубы надеялись минимизировать неприятности.
И вы называете это Чёрным Отрядом? Жалкая пародия, более достойная прозвища «угрюмый взвод» — горстка доходяг, поднаторевших в драпании от гнева Госпожи и её Взятых. Жалкие беженцы, застрявших на борту разбитого корыта, без надежды наняться на службу или починить свою посудину.
И вдобавок многие из нас не хотели бы отсвечивать. Лучше быть тише воды, ниже травы, чем нарываться на неприятности.
Эти два обалдуя, Одноглазый с Гоблином, прибыли с первой шлюпкой в состоянии двух брёвен, так что загружать на борт их пришлось малым трюмным краном. Лейтенант с Душечкой с жестокосердием, достойным голодной змеи лично удостоили их холодного душа из вёдер.
Душечка сморщила носик. Этой парочке давно пора было помыться, и кто-то из двоих обделался. Я чувствовал вонь за несколько метров.
— Эт не-я… — нечленораздельно пробормотал Гоблин: — Эт пир-одный к… Ик! …клизм.
Ильмо подтащил мелкого говнюка к борту и шлёпнул по спине. Пару галлонов бывшей выпивки улетели прочь. Пассажиры следующей шлюпки едва разминулись с подарком и начали громко возмущаться.
Но в сравнении с Одноглазым Гоблин ещё оказался в пристойной форме. Кажется, собрать эту вонючую кучу с палубы не хватило бы никаких лопат.
Подняв Гоблина за шиворот, Ильмо констатировал:
— От этих двоих, Лейтенант, мы ничего не узнаем.
— Что скажешь, Каркун? — поинтересовалось начальство.
— Может проведём лечение протяжкой под килем? Второй вариант, поскольку от них смердит, предлагаю просто выбросить их за борт, — но потом врождённая жалость всё же взяла во мне верх. — К сожалению, у меня нет лекарств от идиотизма. Если бы такое имелось, я бы разбогател только на этих двух придурках. Запереть их хорошенько, пока не проспятся. Только подстелить под них какую — нибудь рванину, которую не жалко потом выбросить.
— Ты неиссякающий источник сострадания, Каркун.
— Что есть, то есть…
Гоблин продолжал совершенствоваться в пьяном бреде, бормоча о ярко взрывающихся бесах. Лейтенант распорядился убрать дерьмо с глаз долой. Душечка наградила меня уничижительным взглядом. Этот ребёнок отказывался замечать в людях плохую сторону, видя исключительно положительную, и предоставляя типам вроде Одноглазого двести тысяч вторых шансов. Однажды она об этом пожалеет.
В ответ я пожал плечами, намекая на отсутствие совести. Девчонка вздрогнула, нахмурилась, потёрла глаза одной рукой, нахмурилась сильнее, наклонила голову, словно прислушиваясь к шёпоту, который слышит лишь она одна.
Наш суперэффективный сержант Ильмо приказал паре прибывших с колдунами оболтусов утащить их, не церемонясь с грузом.
— Пора подыскать нам дело. Одними благими намерениями это корыто не починить, — буркнул Лейтенант.
— Когда в следующий раз сойду на берег, поищу бутылку с джинном, — высказался какой-то самозванный отрядный психолог.
— Было бы полезно, — хмыкнул Лейтенант.
Душечка уставилась на меня, так что я испугался, что это обычное «Не будь задницей!», но оказалось, что она готова расплакаться и жаждет утешения.
Леденец вернулся с новобранцами. Это оказались близнецы: брат с сестрой — лет тринадцати или четырнадцати. Они были настолько похожи, что я с трудом различал кто есть кто даже по полу, пока не произвёл медосмотр. Оба смуглые — с тёмными, почти чёрными волосами, будто их папаша прибыл откуда-то с юга или востока. Стояли, неуверенно прижавшись друг к другу.