Два месяца…я с ней всего два месяца.
– Каждый твой поход налево – это отдельный грех, ведь каждый раз ты возвращался от нее ко мне и делал вид, что все в порядке! – звучит в голове голос Машки.
И она права! Сука, как же я вляпался! Я сам себя не прощаю и понимаю, что теряю семью. Уже потерял!
Так удобно винить во всем женщину, но я признаю, что позволил мысль об измене, а потом ее воплотил. Кира просто сделала первый шаг, а я не остановил, не запретил. Что не запрещено, то разрешено, и она вошла в открытую дверь.
Я мог просто помочь с машиной и забыть, но не смог остановиться. Зачем? Почему? Кира назначила меня рыцарем-спасителем, и я, как последний идиот, впрягся в чужую роль, хавая восхищенные взгляды, слова благодарности и то, как чесалось и раздувалось от важности мое эго от комплиментов и тихих вздохов. Герой, блядь!
А теперь Кира сожалеет.
– Я не хотела разрушать твою семью. Я просто… влюбилась, – и глазками хлоп-хлоп. Еще недавно я бы умилился, а сейчас смотрю и охуеваю от самого себя: как я мог повестись на такой банальный подкат? Я, Яков Голубев, растекся лужей перед девкой, которая просто посмотрела на меня снизу вверх и… Бля-я-я… Мерзко от самого себя.
Я часто вспоминаю Машку-мышку. Ее спокойные плавные движения, когда она готовит ужин, смех, который греет, изящное движение, когда она откидывает на спину длинные волосы. Её молчание, в котором нет упрёка, а есть понимание. Я предал ее — и не ради любви, а ради иллюзии. Ради ощущения, что всё может быть ярче с кем-то другим.
Облажался. Я обосрался по полной программе и пытаюсь сделать так, чтобы никто не замечал, как от меня воняет, я хочу, чтобы этот мерзкий запах признали нормальным, но мне отказывают, и я бешусь. Схожу с ума от бессилия.
Я глушу двигатель. Сижу. Смотрю в лобовое стекло.
– Прости, – шепчу, не зная, кому: Марии, Кире… себе.
Но прощение не приходит. Только холод. И осознание: любовница, которая меня караулит у подъезда, — не любовь. Это тюрьма, клетка. А я больше не хочу быть заключённым — ни в чужой страсти, ни в собственной вине.
Только выхода из этой тюрьмы еще не придумали: раскаяние перед семьей не работает, а возвращение к Кире вызывает отторжение. Где третий путь? Не вижу!
Я плохо сплю и часто просыпаюсь среди ночи. Не от шума, не от звонка — от тишины. От той гулкой пустоты внутри, которая наступает, когда я вспоминаю лица своих детей. Кирилла, уже почти взрослого и осознанного, с серьезным взглядом, и Жанну, тонкую и нежную, как ветка ивы, с глазами, полными вопросов, на которые у меня нет ответов.
Я встаю среди ночи, иду на кухню и ставлю чайник. В тусклом свете ночника листаю старые фото на телефоне. Наши отпуска, пикники, дни рождения детей и Маши. Именно тогда я чувствовал себя всесильным, важным и нужным. Меня обнимали, любили. Я был центром вселенной трех людей.
Всё это было до. До Киры. До лжи. До того, как я исказил реальность в первый раз и встал на тропу измены.
Кирилл меня не простит, а Жанна... Во время последнего разговора я снова нес дичь, хотя долго готовился. Как-то так получается, что в голове слова имеют смысл и легко выстраиваются в логическую цепочку, но, вылетая наружу, превращаются в нелепые оправдания и угрозы.
– Я поговорю с Жанной, и после развода она переедет ко мне!
Бля-я-я… куда деваются мои мозги? Под холодным отстраненным взглядом жены я теряю контроль над своим языком. Чему я могу научить дочь? Понимаю, что в моей власти сделать так, что Жанна и правда переедет ко мне, но что потом? Радость, что я уел Машу? Или уверенность в том, что дочке будет лучше рядом с отцом-предателем?
Бросить бы объяснения к чертовой матери, схватить Машку, затащить ее в спальню и качественно оттрахать до сорванного голоса, до слабости во всем теле, но это – не выход из ситуации, а где выход – я не знаю. Не вижу. Не понимаю.
Знаю только одно: сейчас мне лучшее отпустить жену и дать ей выдохнуть. Пусть расслабится, отвлечется на что-то другое. Впереди знакомство с родителями Артема… Тьфу, то есть Артура, а значит у меня есть шанс.