ется, не поняла. — Из Советского Союза. СССР. — О! Москва! — оживилась Зофья. Сразу из-за ее спины протянулась еще одна рука, уже не такая страшно худая: — Вероника. 3 Кракова. Слева тронули за плечо: — Ганна. Ческословенско. — Маргарита. Болгария. И она им повторила: — Женя. — И, раз уж им так понятнее: — Москва. Зофья еще что-то спросила, опять по-польски. Она не поняла. Тогда спросила Ганна, на своем, тоже непонятном. Снова Зофья. Они перебивали друг друга. Каждой казалось, что именно ее Женя поймет. А она не понимала, хотя очень старалась. Иногда, кажется, мелькало какое-то знакомое, похожее на русское, слово. Но сразу опять сыпались совсем непонятные. Спрашивают, что на фронте? Или как она сюда попала? Только Женя хотела заговорить — может, все-таки поймут, — как где-то за бараком забили в гонг. Зофья ей с какой-то поспешностью показала, что надо лечь на бок. Она поняла — чтобы все уместились. Она лежала, втиснутая между Зофьей и Ганной. Даже пришлось уткнуться Ганне в спину. А Зофьины колени, тоже очень костлявые, больно упирались ей в ноги. Зофья сразу уснула. Ганна, кажется, тоже. Конечно, ведь сейчас ночь. А все равно… Все равно было странно, что они могут здесь заснуть. "Вы — в концентрационс лагер". Здесь лагерь. Ограды. Каждые два барака обведены проволочной оградой. Стоят в клетках-загонах. И вдоль всего лагеря между рядами этих клеток — ограда. И женская половина лагеря от далекой мужской отделена оградой. Двойной, со сторожевыми вышками и пулеметами. И на главной, наружной ограде — вышки. А вокруг лагеря — большой пустырь. На нем с этих вышек, наверно, воробей виден, а уж человек… Но все равно туда сквозь столько оград не добраться. И не передать отсюда маме, никому не передать, что она здесь… А может быть, не надо, чтобы они знали? Что она лежит на этих нарах. Что на карьер гнали под конвоем. И работала под конвоем. Что тот, с поросячьими глазками, конвоир убил женщину только за то, что она не могла сразу подняться. Что все тут в полосатых платьях с номерами. Она тоже… Она в Германии, в лагере. Женя, кажется, только теперь до конца поняла, что эти ограды, сторожевые вышки, конвой, полосатое платье, номер, что все это — плен! Но она же не сдавалась! Ее схватили. Она стреляла. В того, который мелькнул за деревом. И в тех, которые перебегали. Она не думала, совсем не думала, что патроны кончаются. Что надо… последний… себе. Она не понимала, что патроны кончаются. А если… Вдруг ее пронзило. Если бы поняла?! Должна была, когда эти двое приближались, быстро развернуть автомат и — в себя… "Вы — в концентрационс лагер". Она лежит на этих нарах. Колени Зофьи еще больней вдавились. Оттого, что очень худые. А отодвинуться некуда. Даже шевельнуться нельзя. Все тут очень худые. Потому что в карьере дали только эту мутную баланду, а здесь — маленький квадратик хлеба. Вдруг очень захотелось хлеба. Пусть этого, липкого, пусть такой же маленький кусочек, но хлеба! А утром, наверно, опять дадут всего два глотка этой едва пахнущей цикорием водицы. И Женя очень удивилась, что завтра тоже будет здесь… А на восьмой день… Женя сама не понимала зачем, но считала их… Притащились из карьера еле живые. Построились, как каждый вечер, для их чертовой проверки — "аппеля". Горластый конвоир, тоже как каждый вечер, тумаками "выравнивал строй". Но унтершарфюрер — это тот самый офицер, который утром и вечером приходит их пересчитывать (горластый, когда отдает рапорт, так называет его), — пересчитав, не рявкнул обычной команды разойтись. И конвоиров не отпустил. Только толстяка, самого злого в конвое, еще злее того, с поросячьими глазками, приставил к двери барака. Здесь, в строю, заволновались. Женя силилась услышать, о чем они перешептываются. Может быть, хоть что-нибудь поймет. Но не понимала. Почему-то повторяют слово "селекция". А Зофья очень дрожит. — Женя, чи я бардзо худа? Худая ли? Она чуть не кивнула, но спохватилась: наверно, Зофья потому и боится, что такая худая. Вошли три высоких офицера в черной форме и нарукавных повязках со свастикой. Унтершарфюрер заспешил им навстречу. Конвоиры вытянулись по стойке "смирно". Подошли. Унтершарфюрер что-то длинно скомандовал, и все, вконец испуганные, бросились перестраиваться в одну шеренгу, на ходу засучивали рукава. Очередь двинулась. Оказывается, надо по одной проходить мимо унтершарфюрера и тех троих со свастикой и, поравнявшись, зачем-то согнуть руку. Как сгибают, показывая мышцы. Встали. Потому что офицер показал, чтобы женщина, которая проходила мимо них, остановилась. Что-то приказал. Она испугалась. Приподняла платье! Ноги тоже надо показывать?.. Офицер опять взмахнул, унтершарфюрер записал ее номер. А горластый уже погнал ее туда, в сторонку, где конвоиры. Очередь опять двинулась. Высокую девушку пропустили, Еще одну пропустили. Офицер снова взмахнул рукой! Женщина остановилась. Унтершарфюрер записывает номер… Горластый толкает ее к конвоирам. Еще трех пропустили. Женя уставилась на руку того, крайнего, который останавливает. Взмахнул! Господи, какие худые у этой девушки ноги! Отбирали самых худых. Это и есть… Женя только теперь поняла, почему раньше, в строю, испуганно повторяли слово "селекция". Отбор. И Зофья, наверно, потому так боится, что очень худая. В карьере еле поднимает лопату. И то неполную. Унтершарфюрер и те трое, в черной форме и со свастикой на рукаве, уже близко. У крайнего свастика шевельнулась — он приподнял руку. Остановил болгарку, с которой Женя сегодня работала в паре. Снова двинулись. Зофья дрожит. Руки совсем высохшие. Как у старухи. И ноги. Еще посинели от холода. Женя глянула на свои. Тоже синие… Опять остановили. Брезгливо морщатся. Оттого, что ноги у той женщины в нарывах. Отправили к конвоирам. Ганну пропустили. И Маргариту. Может быть, Зофью тоже пропустят? Хоть бы так не дрожала. Ведь они уже совсем близко. Остались еще четыре. Две… Рука со свастикой поднимается! Зофья остановилась. — Она работает! — крикнула Женя. Конвоир больно ткнул ее прикладом, но она все равно повторила: — Арбайтен! — Так их понукают. Зофья тоже кричала: — Працуе! Только когда подходила к тем, которые стоят у барака одни, без конвоя, Женя поняла, что она остается, ее пропустили. Пропустили. А Зофья и болгарка стоят напротив, за цепью конвоиров. "Вы — в концентрационс лагер. Кто будет плёхо работать, отправляем в крематориум". Но они жездесь так исхудали! Здесь. Оттого, что все время голодные. Что целый день должны грузить эти чертовы вагонетки. Зофья больше не кричит. Смотрит на нее, на всех них, которые остаются. И даже не шевелится. Потому что конвоир — наверно, за то, что сопротивлялась, — приставил ствол автомата к ее плечу. Она понимает, что сейчас, уже совсем скоро, ее уведут, а боится, чтобы конвоир не выстрелил… Чтобы еще не сразу… Хотя бы пока остальные проходят… Потом их, отобранных, построили. Лицом к выходу… Зофья опустила рукава — холодно… Горластый сосчитал, унтершарфюрер сверил со своим списком, и их повели. А унтершарфюрер и те трое со свастикой почему-то еще не уходили. И конвоиры, оказывается, не все ушли. Толстяк все так же стоит, перегородив собою вход в барак. Почему их не пускают? Что еще?.. Горластый дал команду, и все поспешили строиться. Слава богу, не в одну шеренгу, по пять в ряд. Теперь рядом, там, где всегда стояла Зофья, стоит другая. Незнакомая. Выше Зофьи. Скуластая. Обернуться — может быть, еще увидит Зофью — нельзя: унтершарфюрер уже считает. Доложил офицерам. Крайний, который останавливал, что-то коротко буркнул, и унтершарфюрер вернулся. Опять пошел вдоль строя. Но, не дойдя даже до середины, остановился и отсек их. Тот конец, где она. Сразу обступили конвоиры. Горластый дал команду повернуться. Тоже лицом к выходу… Идти… Уже ведут по соседней клетке. Ее тоже ведут… Она должна… Она сама не знала, что же она должна… Вдруг ей показалось… Нет, не показалось, они на самом деле свернули. И оно, то кирпичное с трубой, осталось позади! Их опять погнали в глубь лагеря! Мимо таких же бараков, только в другом ряду. Двадцать третьего, четвертого. Потом двадцать пятого, шестого. У тридцать второго остановились. Конвоир дал команду, и все кинулись в барак. Еще в дверях Женя увидела, что здесь такие же трехъярусные нары. И так же лежат на них, тесно прижатые друг к другу, все на одном боку. Конвоир опять заорал. Что-то про крематорий! Девушки стали испуганно карабкаться на нары, втискиваться. Женя тоже полезла. Наверно, тех, кому не хватит места, уведут в крематорий. Взобралась наверх и бросилась лежащим на ноги. Потом извинится. Слезет. Только бы конвоир не увидел, что ей не хватает места. — Девочки, потеснитесь. — Женя удивилась: здесь есть и русские? Ноги под нею сразу зашевелились. — Давай ложись. Ходзь. Комм хир. Женя приподнялась. Между той, что заговорила, и другой — щель. Она сунула руку. Сама втиснулась. — Спасибо. Большое спасибо! — Русская, — то ли удивилась, то ли обрадовалась позвавшая ее. — Девочки, еще немного потеснимся. Они поерзали, но просторнее не стало. Женя лежала стиснутая и боялась глубже вдохнуть, чтобы их не потревожить. — Давно здесь? — спросил тот же голос в самый затылок. — Восьмой день. — Откуда? — Из семнадцатого барака. — Я не об этом. Из армии или из оккупации? — Из армии. — Что на фронте? Как Севастополь? Она уже так давно здесь?! Ведь Севастополь… еще когда была на курсах, в июле… — У немц