Мануэль догадывается, где живет этот человек. Он идет от задней части местечка, ему лет пятьдесят, и на нем одежда, подходящая для тяжелой, грязной работы. Раз он несет жестянку, значит, не придет на обед домой. Зато пиджак его выглажен, значит, у него есть жена. Наверное, он работает далеко отсюда. Он идет через поля, не по главной дороге к автобусной остановке, не к Гамильтону и не к предприятиям Глазго. Он идет к остановке автобуса, отправляющегося в Эдинбург. Судя по походке, он прошел квартал или больше, только что оставив Биркеншоу позади.
Это отец семейства Коннелли. Три дочери. Старшая две недели тому назад вышла замуж. Мануэль помнит, что видел у их дома скрамбл, когда подбирали монеты. Его мать знакома с семьей Коннелли по церкви. Скрамбл невесты – традиция. Оставляя родительский дом для венчания, невеста швыряет пригоршни монет в толпу в качестве последнего жеста. Дети-скрамблеры сражаются за монеты. Невеста бросает монеты, потому что, раз она вышла замуж, ей уже не нужны собственные деньги. Это традиция, которая умрет, когда автомобили станут привычнее и сделается очевидным, что лучше не приглашать на свадьбы маленьких детей, попадающих под движущиеся машины. Хорошие скрамблеры могут раздобыть в субботу много денег, если умеют прислушиваться к новостям о свадьбах и ухитряются успеть больше чем на одну.
Мануэль однажды пытался жениться. Она была достойной девушкой.
Уотт снова хихикает, его пузо трясется на бедрах. Теперь он пытается оживить в памяти тот момент, когда оба они смеялись две минуты тому назад. Ночь медленно останавливается, как машина, в которой закончился бензин.
Мануэль делает еще одну затяжку и возвращается к своим мыслям.
Она была достойной и чистой. Питер не знал, любит он ее или нет, но испытывал к ней некое сильное чувство. Она напоминала ему мать. Он писал ей анонимные письма, предупреждая, чтобы она держалась подальше от Питера Мануэля. «Он – животное, и у него темное прошлое. Ты можешь найти кого-нибудь получше». Питер до сих пор не знает, почему он так поступал. Это тревожит его.
– Мы зайдем на чашечку чая?
Уотт поворачивается к Мануэлю, пьяно улыбаясь. Он очень сильно растягивает слова и беспорядочно моргает. Питер воображает лицо своей матери, если та увидит Уотта. Он воображает ее тяжелое молчание, висящее в доме следующие несколько дней. Он воображает, как она склонилась в темноте над кухонным столом, читая для него молитвы, перебирая четки, когда он заходит в дом попить воды. Он воображает ее голой, изнасилованной, с ножевыми ранами, лежащей в ухоженном переднем саду.
– Нет.
Уотт не знает, что на это ответить. Он закрывает глаза и трясет головой.
– Крошечную чашечку чая?
Мануэль смотрит через сад на окно своих родителей, окно гостиной.
За стеклами темно, но в кухне мерцает свет. В безлюдной гостиной стоит маленькая гипсовая статуэтка Святого Антония. Путеводный огонь. Матери дал статуэтку священник.
Уотт невнятно произносит:
– Я слишком устал, чтобы ехать обратно без чая. Давай просто зайдем в дом.
– Нет.
– Ладно тебе, Питер, мне нужна чашка чая.
– Хотел бы я, чтобы мы попали в тот подвал.
Уотт ловится на отвлекающий маневр, смеется, кивает, издает низкий полувозглас-полусмешок и отводит взгляд. Они оба рады, что не вошли в ту дверь. Теперь эротическая дрожь той части ночи осталась далеко позади и приводит их в замешательство.
– Ты там бывал?
– Нет, – отвечает Уотт, – но мне непременно хотелось бы там побывать!
Мануэль утвердительно выдыхает:
– Ха!
– Ха! Пошли.
Уотт открывает дверь машины и откидывается назад на сиденье, чтобы вылезти.
– Нет! – Мануэль хватает его за руку. – Нет!
Их взгляды встречаются. Оба они удивлены, что Питер сказал это с таким чувством. Это не в его характере.
– Нет, – он меняет тон. – Я принесу чай сюда.
У Уотта опечаленный вид.
– Ты не хочешь, чтобы я был в твоем доме.
Мануэль взглядывает на темное окно гостиной. За стеклом появляется лицо его матери. Бриджит делает шаг назад, и тень снова поглощает ее. Но она видела машину и знает, что он там.
– Я не могу привести тебя в дом.
Уотт тоже глядит в окно, и он видел лицо Бриджит.
– Это была твоя мать?
Мануэль гасит окурок в полной до краев пепельнице машины.
– Почему я не могу войти?
– Она видела тебя в газетах…
Уотт смотрит на окно, как будто все отказы, которые он получил, – там, за стеклом, и не дают ему чая.
Мануэль осторожно втирает соль в рану:
– Я не могу, Билл. Это моя семья.
Уотт пьян. Разные настроения расползаются по его лицу, как вода по клеенке.