Владимир Семёнович давно уехал после своей стремительной гастроли, а благодарный «Алмаз» всё ещё хранил память об этом событии и ни в какую не желал расставаться со старой афишей. Один угол её оторвался и хлопал под ветром — чем не аплодисменты великому барду? Хотя, насколько я знаю, народный кумир очень не любил, когда его называли «бардом».
Я миновал стадион «Металлург» и двинулся в направлении улицы Металлургов. А какие ещё названия должны быть, если чуть не в каждой семье хоть кто-нибудь да имеет отношение или к работе на металлургическом заводе или к его не прекращающемуся строительству? Дальше мне предстояло «срезать угол», пройдя наискосок через тихий двор, образованный пятиэтажками. Во дворе тихо и пусто — никому не хочется без нужды торчать под дождём. Я уже прикидывал, как лучше пройти, чтобы не получить за шиворот гроздь крупных капель, периодически слетающих с веток разросшихся здесь деревьев, как моё внимание привлекли невнятные шорохи как раз под этими деревьями.
Ещё невидимый в тени дома, я присмотрелся — машина, а рядом с ней две тени. Скрежетнул металл. Тени замерли, потом осторожно зашевелились снова. Владельцы авто так не поступают. Они сейчас бы громко и без утайки выгружались, поторапливая друг друга, чтобы не мокнуть, или наоборот, так же торопливо и шумно загружались, создавая суматоху и мешая друг другу.
Тени тихонько копошились у машины. Но вот в каком-то окне ближайшего дома загорелся свет, и темнота под деревьями побледнела, совсем чуть-чуть, самую капельку, однако этого оказалось достаточно, чтобы увидеть в руках одной тени что-то длинное и серебристо-блестящее.
«О-о-о, брат, это жулики!» — шепнул мне где-то внутри моего сознания мультяшный Карлсон с мотором. Не тот, который от Астрид Линдгрен, того я не люблю, а наш, советский. И я ему поверил. Если предположить, что длинное и блестящее — это металлическая линейка, тогда и Карлсон не нужен, чтобы понять: эти ребятки собираются вскрыть чужую машину. Зачем? — Конечно, не для того, чтобы положить туда свою скудную месячную зарплату. Скорей наоборот, поживиться чем-нибудь, а ещё лучше — угнать. И что теперь делать?
Карлсон сделал свой проницательный намёк и улетучился, а его место занял мой скептический альтер эго. Вижу — вижу, — начал он нудить, — хочешь изловить их, не дать совершиться худу. Сказать потом, скромно потупив глазки: на моём месте так поступил бы каждый. Только сначала вспомни, кто ты теперь. Ты теперь вахтёр, выпнутый из уголовного розыска за всё, как говорится, хорошее.
А не пойти ли мне и на самом деле мимо, или даже обойти это место другим путём, подумалось мне. Пусть каждый занимается своим делом. Моё нынешнее дело — жуликов сторожить. А эти ребята у машины, может и не угонщики вовсе? Мало ли что им срочно потребовалось сделать, например, слабый аккумулятор домой затащить? А тут я — руки вверх! Стоять! Бояться! Глупость какая-то! И вообще, раскрытие преступлений — дело уголовного розыска, к которому я теперь отношения не имею.
Все эти мысли проскочили в моей голове за один стремительный миг. Я в это время тихонько отступил назад, в самую гущу темноты. И правильно, и нечего… — одобрил мои действия внутренний голос, а когда я завернул за угол дома, он и совсем успокоился, глупый. Неужто где-то в глубинах бытия существую какой-нибудь «я», очень похожий на этот дрожащий от страха хвостик?
Никуда я, конечно, не ушёл. Просто видел раньше за углом будку телефона-автомата. Туда-то я и направился. Открыл дребезжащую всеми своими остатками стёкол дверь и убедился, что этот номер у меня не пройдёт — тяжёлой, несокрушимой никакими катаклизмами трубки на месте не было. На её месте уныло покачивался огрызок провода, спрятанного в металлическую спиральную кишку. Это какие же могучую силу и упорство надо иметь, чтобы учинить такое варварство, восхитился я бессмысленности содеянного. Ведь как использовать оторванную трубку хоть на что-нибудь мало-мальски пригодное даже не придумать, и скорей всего, она оказалась выброшенной где-нибудь поблизости. Но дело даже не в этом. Дело в том, что на «02» мне теперь рассчитывать не приходится. Ну что ж, нам не привыкать. Ввязаться в изначально проигрышное дело — это по-нашему.