Чем дальше — долина становилась уже, приходилось пробираться меж деревьев и камней. Светлов шел с самого раннего утра, утомился и на ночлег остановился засветло.
Для ночевки он выбрал место возле ручья. Вскоре на полянке запылал, затрещал костер. Светлов готовил ужин, благо провизии раздобыть было нетрудно. По дороге Альма поймала зайца. Изумленный неожиданной встречей, он бросился наутек слишком поздно, был настигнут быстроногой собакой и погиб у нее в зубах. Дичи встречалось множество — и уток, и тетеревиных выводков. Светлов, преодолевая соблазн, не стрелял без надобности. Однако к ужину он облюбовал селезня, и ужин получился на славу. Он ощипал селезня и поджарил его на костре. Жаркое оказалось внутри сыроватым, но вкусным.
Закусив и напившись чаю из походного котелка, Светлов закурил и при свете костра занес впечатления дня в дневник, долголетний спутник странствований. Устроившись на ночлег, он поместил рядом с собой ружье, а ранец подложил под голову. Альма свернулась невдалеке. Она все понимала, во всем принимала живейшее участие, только что не разговаривала.
Слабо потрескивая, тлел догорающий костер. Темными громадами теснились вокруг горы. Деревья стояли неподвижные, лишь еле слышно шелестела листом осина, росшая возле ручья. Светлову казалось, что лежал он на дне глубокого темного колодца и где-то далеко вверху виднелся кусок темного звездного неба. Тишина была глубокая, но полная приглушенных ночных звуков. Плескался, журча на камнях, ручей. Слышались вскрики ночной птицы. Издали доносился глухой, непрерывный шум, как будто по дальнему проселку шел большой обоз.
«Уж не водопад ли это у Круглой горы? — размышлял Светлов. — Так шумит издали, если прислушаться ночью, Москва.»
Светлов начал работать в газете лет восемь назад, окончив литературный институт. Способный и настойчивый, с хорошим, как говорят газетчики, слухом и глазом, он скоро выдвинулся, стал заметным столичным журналистом. Его очерки читались с интересом, за его поездками следили.
В детстве Сергея не было ничего особенно примечательного. Он был еще мал, когда взрослые уходили на фронт. Гражданскую войну помнил больше по митингам, пайкам и холоду, заморозившему зимой их густонаселенный дом в одном из переулков Арбата. Отец у Сергея был электромонтер, московский рабочий. Он умер, когда Светлов только лишь поступил в институт. Матери лишился еще раньше.
В газету Светлов пришел, еще будучи студентом. С каким волнением он получил первый гонорар за первые свои заметки в газете! Ежегодно во время каникул Сергей работал в редакции газет — в Москве и провинции. А закончив институт, окончательно перешел в газету.
Труд профессионального журналиста и связанные с этой работой постоянные поездки расширяли его кругозор и житейский опыт, приучали глубоко и внимательно изучать события и факты. В командировки Светлов отправлялся всегда немножко волнуясь, ожидая от них новых впечатлений. Сколько раз приходилось забираться в глубь лесов и гор с отрядами геологов и строителей, сколько раз доводилось плавать с экспедициями, опускаться на дно морское с водолазами… Чего только не было! Самолет и поезд, верховой конь и верблюд, ледокол и допотопная арба — все средства передвижения, кажется, были испробованы. А частенько случалось пробираться пешком с походным мешком за плечами, фотоаппаратом сбоку и револьвером в кармане. Вошло в привычку жить просто, работать в любой обстановке.
У Светлова были поклонники и недоброжелатели. Искренние друзья считали его талантливым журналистом, правда несколько романтически настроенным.
— Мечтать и в наши дни не стыдно, — говорил Светлов. — Романтика воспитывает…
Вникая в первопричины аварий и неполадок, журналисту приходилось нащупывать и корни злого умысла, вредительства. За разоблачения мстили, и не только осложнением быта.
Однажды, вскоре после опубликования в газете большой обличительной статьи, Светлов чуть не погиб. Обрубок дерева неизвестно по какой причине свалился с лесов новостройки, и лишь случайность спасла журналиста: обрубок упал рядом, не задев его. В другой раз — и тоже после смелого выступления Светлова в печати — на повозку, в которой он ехал, налетел грузовик. Повозка была разбита, кучер изувечен, а Светлову опять повезло, он отделался легкими ушибами. Все опять подумали, что имела место простая случайность…
Порой приходилось отстаивать жизнь и с оружием в руках. Во время поездки на отдаленный участок строительства канала в Средней Азии на их группу напали басмачи. Они ехали втроем — секретарь парткома строительства, инженер-гидролог и журналист. Вряд ли они остались бы живы, если бы не револьверы да быстрые кони, которые унесли их от преследователей.
Светлов сотрудничал и в толстых журналах, выступал с очерками и рассказами. Написал повесть, и она была напечатана. Друзья пророчили Светлову большое будущее в литературе. А вот личная жизнь складывалась пока что несуразно. Светлову исполнилось тридцать лет, но он еще не подумал серьезно о семейном очаге.
— Не стоял еще на повестке дня такой вопрос, — отшучивался он. — Да и времени не было, все разъезды да разъезды…
Обо всем этом вспомнилось, когда засыпал. Вспомнилось, подумалось, но не встревожило и не огорчило.
«Все в общем-то отлично! — подвел итоги Светлов. — Жизнь наполнена до краев, жить интересно, жить увлекательно! А теперь надо хорошенько выспаться, последовав примеру Альмы.»
Перед рассветом звезды померкли, в долину опустился туман. Это было время самой глубокой тишины. Даже шум водопада как бы притих, рокот его доносился глуше.
Из-за тумана рассвета не было видно. Когда же солнце поднялось под горами, туман быстро рассеялся. День разгорался погожий.
Светлов проснулся. С минуту он осматривался, будто забыв вчерашнее путешествие. Взглянув на часы, все вспомнил и живо вскочил.
— Алло, товарищ Светлов! — сказал он сам себе вслух. — Вы проспали. Безобразие! Так Колумбы, отправившиеся открывать новые земли, не делают. Альма! А ты что бездействуешь? Толкнула бы меня в бок, этакого засоню!
И Светлов быстро распалил костер, быстро соорудил завтрак, позаботившись и о своем верном спутнике.
После завтрака они продолжали путь. Теперь дорога пошла в гору. И поток несся все быстрей, шумя на камнях.
Пока вокруг росли все березы, липы и дубы. Сосны и ели виднелись выше, на склонах гор, порой они причудливо лепились между скалами, красовались на круче гребней и вершин. Горы сдвинулись настолько, что долина стала похожа на ущелье. Вершины были залиты светом, а в долине стояла тень. Тишину нарушал лишь шум потока.
За крутым поворотом ущелье внезапно кончилось. Светлов остановился, восхищенный открывшейся перед ним панорамой. За небольшой поляной, купаясь в солнечных лучах, поднималась высокая крутая гора. Склоны ее были покрыты лесом, но вблизи вершины зеленый пояс кончался, уступая место отвесной каменной стене. Она обхватывала вершину, как пояс.
Исследовав гору в бинокль, Светлов решил:
«Метров в сто высотой будет, падает отвесно… Если этот пояс охватывает вершину кругом, гора, конечно, неприступна…»
Истоки Гремящего ручья были тут же, поток вырывался из-под огромной скалы, каменной глыбы у подножья горы. Пронесшись немного по отлогому скату, поток с десятиметровой высоты падал в глубокую яму. Кристально-чистые воды потока лились со скальной выемки, как с лотка, а в яме вода кипела с глухим рокотом. Над водопадом стояла радуга, лучи солнца преломлялись в водяной пыли.
Все это составляло необычайно эффектное зрелище, и Светлов машинально схватил фотоаппарат. Несколько кадров было запечатлено.
Затем Светлов поинтересовался, сколько же сейчас времени. Часы показывали около трех пополудни.
«Ого! С привала я шел без отдыха четыре часа. Хороший марш! И если я не ошибаюсь, цель достигнута! Конечно, это Гремящий поток, а это — Тугарак-Тау. Все приметы налицо. Ну-с, продолжим поиски, обследуем гору…»