На привалах днем взрослые иногда стреляли в цель. Отец в прошлом году подарил мне в день рождения маленькое ружье, карабин, и научил, как с ним обращаться. Однажды и я принял участие в состязании. Стреляли в лист бумаги, укрепленный на пне. Выстрел мой был хорош, меня похвалили:
— Молодец! Глаза у тебя зоркие, руки твердые!
Люба смотрела на меня, как на героя. Да и сам себе я казался отважным охотником вроде героев Майн-Рида и Купера, книгами которых я так увлекался. Я не расставался с ружьем, пользовался каждым случаем пострелять, напрашивался в помощники ночных дозорных по лагерю.
— Владислав — хороший мальчик. И Любочка у вас славная, — вздыхая, говорила Клавдия Никитична. — А вот меня бог обидел дочкой, всю жизнь ждала…
По-моему, Клавдия Никитична права, нахваливая Любу. В самом деле, Люба прелестная девочка. Черноглазая, с каштановыми кудрявыми волосами, застенчивая, мечтательная. Наружностью она в мать, а характером в отца: отзывчивая, нежная. Отец души в ней не чаял, баловал ее всячески. Я тоже любил сестру нежным братским чувством и считал ее самой красивой девочкой на свете.
В дороге все чувствовали себя хорошо. Скучали только мама и Николай Дубов, да охала, устав от необычно длительного для нее путешествия на лошадях, Клавдия Никитична. Дубов, глядя на нее, шутил:
— И, мать моя! Тебе горы эти помогут лучше Кисловодска, лучше любого модного курорта! Смотри, как все загорели, поправились. Да и ты посвежела.
Андрей Матвеевич вышел из простых людей. Хитростью, упорным трудом, сметкой он сколотил себе капитал и быстро пошел в гору, умело используя возможности обогащения на Урале в годы «золотой лихорадки». Нажив с течением времени многомиллионное состояние, будучи промышленником, известным в деловых кругах всей России, он так и остался в жизни грубоватым мужиком, настойчивым и цепким, порой жестоким. Отец уважал его за деловитость, за умение, с которым он ворочал своим огромным делом, управлял армией рабочих и специалистов своих предприятий. Дубов уважал отца за энергию, знание дела, исполнительность и честность. «Другого прогнал бы за вольнодумство, — часто говорил об отце Дубов, — а с ним дружу. Знающий и честный работник».
Англичанин в пути всегда ехал верхом. Его вороной жеребец был хорошо выезжен. Пытливо осматривая окрестности, Рисней порой восклицал:
— Такие просторы и богатства! И почти не заселены!
Георгий Дубов красовался на коне, сверкая оружием и погонами. Николай скупал, читал и спал, поудобнее прикорнув в повозке. Андрей Матвеевич приказал оседлать приобретенного у муллы рысачка и порой садился верхом. Рысачок был диковат, вставал на дыбы, бросался в сторону, но Дубов скоро усмирил его, показав себя хорошим наездником.
Ахмет Гареевич был всегда в отличном настроении, хотя дел у него было больше всех. Он выполнял обязанности кучера, конюха, когда требовалось, грузил, упаковывал, а уж все, что касалось ухода за лошадьми, целиком было на нем.
Марфуга хлопотала возле Клавдии Никитичны и матери, помогала мужу и Фоме Кузьмичу. Старый повар показал, что его искусство тоже что-то стоит и ловко орудовал возле огня, решительно привлекая в помощники женщин, а меня гоняя за хворостом.
Мы остановились в глухой долине у заброшенного, разрушенного хуторка, когда-то стоявшего у старой дороги.
— Здесь будет дневка, — сказал отец. — Дадим отдых коням.
— И людям, — с трудом слезая с тарантаса, добавила Клавдия Никитична. — Все кости ноют, все бока болят.
Разбили, как обычно, палатки, поставили в них походные кровати. Отец натянул между деревьями гамаки для матери и Любы. Долина была небольшая, стиснутая со всех сторон горами. В северной стороне долины виднелось начало узкого, каменистого ущелья. Шумя по камням, несся по нему пенистый поток. Еле заметная, заросшая травой дорога уходила куда-то дальше.
Осматривая в сопровождении Вещего окрестности, я встретил отца и Андрея Матвеевича при входе в ущелье. Они осматривали его с видом людей, уже побывавших раньше в этих местах.
— Нет сомнения, — сказал отец, — это и есть Гремящий поток. И долина приметная, и развалины эти я помню. В те годы здесь жили два-три хозяина. Помните, мы останавливались здесь на ночлег, ели баранину, пили кумыс? Теперь и путь этот заброшен, и хуторок разрушен… Ушли люди… Давно это было.
— Да, много воды утекло в этом потоке…
Оставив их вычислять, сколько воды утекло за эти годы, мы с Любой, захватив ружье, корзиночку для ягод и Вещего, отправились в луга.
— Дети! — крикнула нам вдогонку мать. — Не ходите далеко от лагеря! Могут напасть волки или медведи!
— А у Влади ружье, и с нами Вещий, — гордо возразила Люба. Девочка твердо верила в мою храбрость и искусство стрелка.
Мы исходили вдоль и поперек долину, взбирались на склоны горы. Скоро корзиночки наши были полны земляники, душистой и вкусной, какой мы, кажется, не ели никогда. С корзинами ягод и букетами цветов мы возвратились в лагерь.
— Мама! Папа! — воскликнула, подбегая, Люба. — Смотрите, какая прелесть! Кушайте, пожалуйста, мы еще наберем!
Все восседали на ковре, заставленном посредине посудой, закусками, меж которых возвышался самовар. Но почему-то все молчали. Обескураженная молчаливой встречей, Люба притихла и притулилась возле матери. Оставив ружье, корзину с ягодами и букеты, опустился на ковер и я.
Все казались чем-то сильно озабоченными.
— Выбор, по-моему, один, — молвил после длительного молчания Андрей Матвеевич, — воспользоваться гостеприимством заветной долины. Вы увидите сами, какая там благодать и насколько там безопасно. Мы с Борисом Михайловичем еще в городе решили воспользоваться нашим давнишним открытием и переждать бурю в этой тихой обители. Это лучше, чем пускаться по бурным волнам колчаковского царства и со страхом следить за переменами фронта. В этой долине сам черт нас не сыщет!
— Андрюша! — упрекнула мужа Клавдия Никитична. — Черт тут ни при чем.
— А что, мать, — с досадой возразил Дубов, — думаешь, сладко бы было в Сибири? Войско Колчака бежит, красные наступают, в тылу пошаливают партизаны… На кого надеяться, куда прислониться? Дело решенное: остаемся здесь, отсидимся, подождем, пока все утихомирится.
— Может, положение не так мрачно? — произнес Рисней. — Военное счастье изменчиво. Неделя-другая — и покатятся красные вновь назад?
Андрей Матвеевич сказал решительно:
— Ну, господа, разговоры надо кончать. До осени, а может и до весны придется пожить в нашей богоданной долине. Я, по крайней мере, в Сибирь не поеду. А вы как хотите.
Никто ничего не ответил, но было видно, что все согласились с Дубовым.
На другой день путь был особенно трудным. Ехали без дороги, придерживаясь поближе к быстрому ручью. Камни и корни деревьев преграждали путь, груженые подводы кидало из стороны в сторону. Мужчины шли пешком, местами приходилось помогать лошадям. Узкую долину сменило ущелье, а затем мы вступили в густой лес.
Колеса неслышно покатились по влажной земле среди зарослей папоротника. Из густой листвы не видно было ни солнца, ни гор. Солнечные лучи, пробиваясь между листьями, играли на стволах деревьев, на пнях, появляясь причудливыми пятнами. Стояла глубокая тишина, лишь журчал вблизи поток да издали доносился глухой шум, все нарастающий, приближающийся.
Наконец впереди между деревьями замелькал свет. Лес кончился. Все остановились, умолкнув, пораженные развернувшейся картиной.
— Приехали! — торжественно объявил Андрей Матвеевич.
— Мать пресвятая богородица! — перекрестилась Клавдия Никитична. — Вот так приехали — скалы да бурелом!
— Ах, как красиво! — воскликнула, привстав на повозке, Люба.
За небольшой зеленой поляной, сплошь заросшей яркими цветами, загораживая полнеба, высилась гора. Склоны у нее были крутые, лесистые, вокруг вершины отвесной стеной тянулся каменный пояс высотой в несколько десятков сажен, как это можно было определить снизу. Поток, вдоль которого мы ехали, у подошвы горы ниспадал с обрыва в глубокую яму. Над водопадом стояла, играя на солнце, радуга.