Я могу потерять ее.
Его пронзила острая боль, словно в самое сердце вонзили нож. Орган дребезжал, словно в клетке, заставляя Катала морщиться в агонии от безжалостного натиска.
Его самый большой страх всплыл на поверхность, насмешливо дразня человечность Дуны и размахивая ею перед его лицом, как сочной морковкой.
Она могла умереть… И он будет бессилен остановить это. Потому что в его распоряжении не было всех его способностей. Потому что его брат отнял их у него.
Что означало… что он не сможет вернуть ее к жизни, если она умрет.
Она была бы потеряна для него.
Навсегда.
Оставлена бродить в полном одиночестве по бесконечным просторам Подземного Мира, где любой мыслимый ужас сможет добраться до нее и разорвать ее душу в клочья, прежде чем она успеет вынести свой Приговор. Прежде чем Катал смог бы найти ее и вернуть в царство живых.
Испытывая невыразимую тошноту, его вырвало на землю, одной рукой он опирался на заднюю ногу Раиса и удерживал его в вертикальном положении. Желчь подступила к его горлу, и она тоже вырвалась изо рта, пока он продолжал опорожнять содержимое своего желудка. Неспособный осознать реальность, которую он каким-то образом упустил из виду и предпочел игнорировать, полагая, что его драгоценная маленькая половинка всегда будет рядом с ним из-за происхождения ее отца.
Несмотря ни на что.
Независимо от того, сколько прошло времени.
— Где ты? — послал он через их связь. Нуждаясь услышать ее голос, хотя бы в своей голове, знать, что она в безопасности и ей ничего не грозит. Хотя бы ненадолго, прежде чем разразится полный хаос.
Его встретила тишина, и он попробовал снова, — Дуна, где ты, черт возьми? Отвечай мне!
Ничего.
Логика быстро взяла верх, прежде чем паника смогла полностью овладеть им, и он выпрямился, заставляя себя успокоиться и отразить натиск наихудших возможных сценариев, которые постоянно прокручивались в его голове.
— Черт. Я схожу с ума.
Он потер лицо. Покачал головой. Расправил плечи. Затем снова взобрался на Раиса.
— Ты в порядке? — последовал вопрос Акселя, в его тоне слышалась озабоченность.
Воздух наполнился криками, оборвавшими его ответ, и они оба повернули головы вперед, где теперь стоял бесконечный поток самых ужасных существ, которые когда-либо ходили по лицу земли, их красные глаза были устремлены на человеческую армию, ползущую к ним по бесплодным равнинам.
Их лошади заржали, беспокойно топая по земле, некоторые даже сбросили своих всадников, тех самых, что натягивали поводья, бормоча успокаивающие слова ободрения.
Раис заржал под Каталом, тревожно притопывая копытами, и Катал шикнул на него, успокаивающе похлопывая, в то время как остальные воины делали то же самое со своими скакунами.
Он обнажил свой обсидиановый меч, острый клинок рассек воздух. Всеобъемлющая тишина охватила тиросскую армию, когда он поднял свое оружие и проревел.
— Приготовиться к бою!
❖
Это была кровавая баня. Его меч был покрыт останками как демонического отродья, так и кричащих людей, к которым он сжалился и прекратил их страдания прежде, чем одно из этих мерзких созданий смогло высосать их души и оставить после себя шелуху.
Он взмахнул оружием. Покатилась еще одна голова. Потом еще. Кучи обезглавленных трупов демонов росли с каждой минутой, и все же этого было недостаточно. Казалось, чего-то не хватало. Ноющее ощущение в затылке, которое не проходило, независимо от того, скольких демонов сразил Катал.
Людям казалось слишком простым, до смешного простым победить их без особой борьбы.
Его глаза осматривали бесплодные равнины, теперь усеянные мертвыми телами, в темноте виднелись только отдаленные очертания острых горных вершин Ниссы.
Только горстку солдат Апофиса можно было увидеть посреди какого-то жалкого подобия битвы против гораздо более слабого смертного противника. Тот самый, из-за которого вскоре покатились их головы и изуродованные тела рухнули на землю.
Неужели Катал переоценил Апофиса?
Нет. Он выжидает своего часа.
Вопрос был только в одном: для чего?
— Что ж, все прошло хорошо, — возразил Аксель, подходя к нему, длинный меч висел у него на плече, кровь и внутренности стекали по лезвию на серебряный нагрудник дородного воина. — Я думал, ты сказал, что они были страшными маленькими засранцами? — Он покачал головой. — Ненавижу это говорить, но Петра пугает меня больше, чем эти засранцы когда-либо могли.