Потому что она могла бы жить вечно. А он…
Он был всего лишь пустой оболочкой, лишенной всякой жизни.
Рыдание вырвалось у нее, когда уродливая реальность обрушилась на нее.
— Нет, — выдохнула она, безостановочно качая головой, пока слезы свободно катились по ее лицу. — Нет. Нет. Нет, нет, нет. — Ледяные ноги несли ее вперед, пока Петра не оказалась у стола, уставившись на белую ткань, прикрывавшую мертвое тело.
— Этого не может быть. — Ее губы дрожали. Все ее тело тряслось. — Это ненастоящее.
Она подняла ладони, обхватив пальцами край стола, нуждаясь в чем-то, за что можно было бы ухватиться, в чем-то, что привязало бы ее к окружающему миру и вернуло бы к реальности.
У нее закружилась голова, в ушах зазвенело. И ее рот приоткрылся, пытаясь набрать воздуха. Голова запрокинулась, веки закрылись, она безнадежно пыталась вдохнуть. Легкие работали сверхурочно, отказываясь работать, вся грудь была в огне.
— Это ненастоящее, — безжалостно повторила она. — Это ненастоящее. Ты не мертв. Ты не мертв. Ты не… — она сдернула покрывало, — …мертв! — И не выдержала, когда на ней появилось лицо Акселя — по крайней мере, то, что от него осталось.
У нее вырвался крик потрясения, когда она увидела гротескный труп, лежащий перед ней.
Пустые глазницы смотрели в потолок, кровеносные сосуды были разорваны и свободно свисали наружу. Все лицо отсутствовало, как будто кто-то взял нож для разделки кожи и сразу же содрал его, не оставив ничего, кроме кусков мышц и сухожилий на кости. И волосы — волосы, которые когда-то были грязно-светлыми, в которые она любила перебирать пальцами, теперь были спутаны от засохшей крови, цвет больше не был различимого оттенка, но был настолько пропитан кровью, что стал почти полностью черным.
В ушах Петры раздался плач, она в ужасе смотрела на изуродованное тело перед собой, даже не осознавая, что звук исходит от нее.
Она упала, бросившись на труп. Уткнувшись лицом в белую ткань, она позволила шлюзам распахнуться, содрогаясь в конвульсиях и плача такими горькими слезами агонии, что была уверена, что ее слышит весь лагерь.
Но ей было все равно.
Они все могли бы сгнить в аду.
Ничто больше не имело значения.
Аксель был мертв.
Ее Акселя больше не было.
Новая волна громких рыданий захлестнула ее.
Она потеряла единственного человека, который был ей небезразличен. Единственный человек, который никогда не разочаровывался в ней и видел ее, по-настоящему, по-настоящему видел ее. Единственный мужчина, которого она хотела больше всего на свете.
И все же она оттолкнула его.
А он… он умер, думая, что она ненавидит его.
Ее плечи затряслись, воздух наполнился тяжелыми рыданиями. Сожаление поглотило ее целиком.
Он умер, думая, что она ненавидит его, что не хочет иметь с ним ничего общего, совершенно не обращая внимания на глубокие, всепоглощающие эмоции, которые он вызывал в ней. И все потому, что она была слишком упряма, слишком зациклена на какой-то другой женщине, которая ничего для него не значила, чтобы позволить ей забыть об этом.
— Я думал, это ты.
Эти слова жгли ее, мучили. Заставляя желать вернуться в прошлое и исправить свои ошибки. Заставляя ее желать, чтобы она поступила по-другому, потому что у нее не было права злиться на него, потому что он не сделал ничего плохого, и, несмотря на глубокую боль, которую она почувствовала, увидев его с Мелиной, ей некого было винить в их конце, кроме себя.
Это была ее гордость, глупая, бесполезная вещь, которая все разрушила, которая всегда все разрушала. Это всегда стояло у них на пути и заставило ее оставить Акселя стоять на коленях посреди палатки Генерала, в то время как его сердце истекало кровью, когда она уходила от него в тот последний, судьбоносный день.
— Прости меня, — выпалила она, когда потоки воды потекли по ее лицу, пропитывая тяжелую ткань насквозь, пока она не оказалась в луже собственного страдания.
Ее пальцы впились в тело под ней, крепко прижимая безжизненное тело Акселя, словно боясь, что его могут оторвать от нее в любой момент.
О, как она ненавидела себя и все свое жалкое существование.
Она разрушила единственное, за что стоило бороться, ради чего стоило жить. И теперь все, что у нее осталось, чтобы составить ей компанию, — это собственное горькое сожаление и мертвое тело единственного мужчины, которого она когда-либо по-настоящему любила.
Нежное прикосновение к плечу вернуло ее к окружающему уродливому миру.