Куски кожи свободно свисали с избитых рук Лейлы, в то время как порезы и многочисленные царапины украшали ее некогда девственную алебастровую кожу, где то, что когда-то было ночной рубашкой, теперь лежало разорванным на полосы, едва прикрывая ее изувеченные формы.
Ее глаза были опущены, губы шевелились почти ритуально, когда с них срывались слова, произнесенные слишком тихо, чтобы их можно было расслышать.
Его кольнуло что-то знакомое, как будто это зрелище не было для него таким уж незнакомым.
Почему мне кажется, что я уже видел это раньше?
Чувство вины охватило Катала, когда он увидел женщину, которую когда-то любил. Женщина, которую он считал своей суженой, но теперь без сомнения знал, что это никогда не было чем-то большим, чем увлечение. Потерянная душа, которая нашла утешение в твердом и непоколебимом присутствии Катала. Кто-то, кто дал ему мир и утешение в бурное время.
Кто-то, с кем, как он когда-то верил, он проведет остаток своей жизни.
Он поморщился. Каждое нервное окончание вопило, протестуя против этой идеи и того, насколько это было неправильно, одна мысль вызывала у него тошноту.
— Помни о своем обещании, — прозвучали в его голове слова Дуны.
— Я никогда ничего тебе не обещал, жена.
Она бросила на него яростный взгляд в тусклом свете, прежде чем опуститься на колени рядом с отверстием в земле и крикнуть в пустоту: — Принцесса, я бы хотела поговорить с тобой.
Лейла замерла, словно превратившись в камень, затем очень медленно повернула голову.
Запавшие глаза, налитые кровью и обведенные красным, уставились на Дуну со дна ямы. Глаза, налитые кровью от ярости и ненависти. Те, которые расширились только для того, чтобы превратиться в две узкие полоски, когда осознание поразило принцессу.
— Ты, — выпалила она, поворачиваясь так, что теперь стояла на коленях прямо под отверстием. Ее руки были вытянуты перед собой, она покоилась на них, глядя на Дуну сквозь толстые прутья решетки. — Это ты во всем виновата.
— Я не понимаю, — ответила Дуна, нахмурив брови и наклонившись ближе. — Я пришла задать вам несколько вопросов.
— Ты знаешь, что ты сделала, — прошипела Лейла в ответ, совершенно не обращая внимания на тени, которые кружились вокруг женщины, склонившейся над ней. — Ты забрала его у меня. Ты околдовала его. Иначе он никогда бы даже не посмотрел в твою сторону. Ты ничто…
— Ты имеешь в виду, как то, что ты сделала?
Принцесса моргнула. Потом еще раз. — Я понятия не имею, о чем ты говоришь.
— Я знаю о Безу и зелье, — призналась Дуна. — Я знаю, что ты использовала его на Катале.
Шерсть Катала встала дыбом, его теневая фигура тревожно пульсировала. — О чем, черт возьми, ты говоришь?
Она проигнорировала его. — Я знаю, что ты использовала это, чтобы завоевать его расположение.
— Ты смеешь обвинять меня в чем-то столь отвратительном?
Снисходительная улыбка растянула губы Дуны. — Ты настоящая актриса, ты знаешь это? И подумать только, мне действительно было жаль тебя.
— Мне не нужна твоя жалость, жалкая шлюха! — Лейла рванулась вперед, просунув руку сквозь железные прутья, пытаясь схватить Дуну. — Он мой! Он всегда был моим! Я просто помогла ему осознать это!
Тени прекратили свое движение, словно застыли в воздухе. С каждой секундой становилось все темнее. — Дуна, что, черт возьми, происходит?! —
— Значит, ты признаешь это? — Спросила Дуна, снова игнорируя его и настаивая на своем. — Вы признаете, что давали Каталу приворотное зелье?
Он зарычал, приходя во все большую ярость из-за того, что она предпочла не отвечать на его вопросы. Поскольку смысл того, что в этих откровениях есть доля правды, поразил его.
Когда он начал сомневаться во всем.
Его первая встреча с Лейлой, их первый поцелуй и все остальное взаимодействие, которое у них было. Мысли и чувства смятения, которые превратились в похотливые сны, пока он не смог больше этого выносить и не подчинился своим плотским желаниям. К страху и дурным предчувствиям, которые с годами только усиливались по мере того, как их отношения становились все более серьезными, как будто его тело говорило ему, что все это неправильно, что это неестественно.
К тому же самому чувству страха, которое не позволяло Каталу оставаться на месте в ночь их помолвки и вынудило его уйти посреди гребаной ночи только для того, чтобы оказаться в казармах капитана Мойры.