Глаза Дуны распахнулись. Она дышала быстрыми, неглубокими глотками воздуха. Все ее тело дрожало, когда она лежала на каменном столе. — Нет, — прохрипела она. Грудь вздымалась, когда воспоминание и тошнотворное чувство нетерпения вонзить свой меч в плоть Катала все еще стояли перед ней.
— Нет. Нет. Это… Это…
Это было невозможно.
Этого не могло быть.
И все же… это было.
— Как… — она поперхнулась воздухом. — Как… — И, заикаясь, пробормотала: — Я… я…
Меня послали убить его.
Меня послали убить Катала.
Я отчаянно хотела убить Катала.
О, боги.
Я…
Я. Почти. Убила. Мою. Пару.
Какое-то движение привлекло ее внимание. Она вскочила на ноги и отскочила назад, повернув голову к дальней стене и фигуре, которая стояла там, окутанная тьмой.
Мощные волны энергии захлестнули ее, когда полные слез глаза Дуны остановились на том самом мужчине из ее воспоминаний. Его измученный взгляд разрезал ее, как зазубренный нож, заставляя истекать кровью от необузданных эмоций, вспыхивающих в его бесконечных зеленых омутах, давая ей возможность увидеть бушующую внутри него бурю.
Шок.
Боль.
Гнев и неверие.
И, возможно, самая сильная из них — ненависть.
Столько ненависти смотрело на нее в ответ, когда он стоял на другой стороне зала в Храме Солнца, всем телом прижавшись к стене, в то время как воздух пульсировал от агрессии. Плотные черные облака закружились вокруг него. Его грудь быстро вздымалась, на красивом лице застыла глубокая гримаса. Как гребаный хищник в засаде: все его тело напряглось, взгляд сфокусировался, когда он рассматривал ее, словно оценивая свою жертву перед нападением. По мере того как он хмурился все сильнее, все его поведение менялось, превращаясь в выражение глубокого презрения.
Он знает.
Она втянула воздух, слезы теперь свободно текли по ее лицу.
Он увидел.
Осознание этого ударило ее, как таран, выбив весь кислород из легких. Заставляя ее дрожать, когда тяжесть их общей истории обрушилась на нее. Когда до нее дошло окончательное предательство ее действий.
И она поняла, что потеряла его.
Навсегда.
Причинит ли он ей боль?
Будет ли он требовать справедливости за то, что она почти совершила?
За то, что была убийцей его брата?
За то, что встала на сторону единственного человека, который уже причинил ему столько боли? Единственного человека, который был единственной причиной, по которой его изгнали из дома. Лишили сил. Вынудили скитаться по земле людей, живя проклятой полужизнью.
Она знала, что это конец. Увидела это, написанным на лице Катала, когда его холодные глаза окинули ее с нескрываемым презрением.
Беги.
Спасайся сама.
Чувство вины захлестнуло ее, когда внезапная мысль обрушилась на нее, как будто одна эта мысль предавала его. Их. То, что они построили, кем они были друг для друга. За то, что думала, что он когда-нибудь сможет причинить ей боль. Но правда была прямо у нее перед глазами.
Неоспорима.
И так осязаема.
Она должна была уйти. Хотя бы для того, чтобы избежать его обвиняющего взгляда и отвращения, которое он, должно быть, испытывает к ней. Чтобы дать ему пространство, в котором он нуждался. Оставить мили и мили между ними, где он забудет о ее существовании, если не убьет ее первой. Где он сможет исцелиться — где-нибудь, как-нибудь — и двигаться дальше по своей жизни. Зная, без сомнения, что она могла бы убежать на край света, но она никогда не смогла бы избавиться от своей нечистой совести и воспоминаний об их любви, которые будут преследовать ее до последнего смертного дня. Ни от бесконечного и глубоко укоренившегося отвращения, которое она испытывала.
К себе и к тому, кем она была.
К тому, что ей было поручено сделать.
К тому, в чем она почти преуспела.
На дрожащих ногах Дуна медленно приблизилась к входу в сводчатый коридор, который должен был вывести ее из храма. Сердце бешено колотилось, когда она скользила спиной по каменной стене, не смея отвести взгляд от смертоносного мужчины, который, казалось, был готов наброситься на нее в любой момент.
Не в силах открыть рот и молить о прощении, когда никогда не могло быть прощения за то, что она сделала. За ее пагубное желание покончить с его жизнью. За такую предательницу, как она. Когда простая надежда на прощение за такой мерзкий поступок была оскорблением всего, что они когда-либо разделяли. Настоящая насмешка над их связью.