Единственное имя, которое, как она думала, принадлежало только ей. Больше никому. Но… она ошибалась. Оно не принадлежало ей. Больше нет.
— Для вас все, что угодно, лейтенант, — последовал хриплый ответ, и Петра закрыла глаза, к горлу подкатил комок размером с кулак.
Мелина.
Конечно. Конечно, это была бы она. Конечно, он найдет того единственного человека, которого она терпеть не могла, который разрушит ее достоинство.
Глупая. Она была такой глупой. Такой чертовски ГЛУПОЙ, что поверила, что она когда-либо была для него особенной. Что она была единственной, на кого он смотрел с такой теплотой и восхищением. Что эти мягкие, твердые губы никогда не смогут так боготворить чужое тело, как ее. Что его сильные руки никогда не смогут прикасаться к чужой плоти с таким необузданным желанием. Нуждой. Отчаянием. Как будто он умрет, если не прикоснется к ней. Как будто он не мог насытиться ею и хотел почувствовать каждый дюйм ее тела подушечками своих пальцев. Его ладони. Его рот и язык.
Но именно вид Мелины и Акселя, двигавшихся совершенно синхронно, забил последний гвоздь в крышку гроба Петры. Они были идеальны вместе. Так идеальны. Такие совместимые. Как будто они были созданы друг для друга. Их тела идеально сливались, между ними не оставалось ни дюйма свободного пространства.
Осознание того, что ее так легко заменить, так легко забыть, так удобно использовать, заставило Петру медленно отступить, ее непоколебимый взгляд был прикован к паре, которая была настолько погружена в свои страстные занятия любовью, что даже не заметила, что она стоит рядом.
Она стояла снаружи, всего на волосок от закрытых пологов палатки, уставившись на ткань цвета слоновой кости. Дышала медленными, глубокими вдохами. Ее зрение было настолько размытым и расфокусированным, что ей потребовалась минута, чтобы понять, что это из-за слез, наполнивших ее глаза, которые временно сделали ее слепой к окружающему миру.
Подобно ребенку, который впервые видит распускающийся цветок, Петра подушечкой среднего пальца подобрала одинокую слезинку и уставилась на нее. Загипнотизирована.
Она плакала.
Она редко плакала. Редко бывала тронута до слез.
Это был такой странный случай, что она могла пересчитать случаи, когда делала это, по пальцам одной руки.
И все же… она была здесь. Проливая слезы, в то время как остальная часть ее лица оставалась неподвижной. Непоколебимая. Даже уголки ее губ не шевельнулись, желая передать страдание, струящееся по ее венам. Как будто она не могла показать эмоции, которые так отчаянно хотела высказать вслух. О боли и предательстве, которым не было места в ее сморщенном сердце.
Он не предавал ее.
Не совсем.
Она сказала ему больше не искать ее. Была единственной, кто позволил ему уйти. Но явная агония, разрезающая ее на мельчайшие полоски, которые кровоточили, кровоточили и капали, капали, капали, иссушали и выливались из ее выпотрошенного сердца, ее не волновала. Не обращал никакого внимания на логику ее разума.
В любом случае, какой в этом был бы смысл?
Кто бы стал слушать?
Кто бы взял ее за руку и сказал, что она не одна? Что ей не нужно нести это бремя в одиночку. Что она может развалиться на части, и они будут рядом, чтобы подхватить ее. Чтобы снова собрать ее воедино.
Она верила, что Аксель может быть тем самым. Она так сильно хотела, чтобы он был тем самым единственным, и оттолкнула его.
Я испугалась.
Так, так боюсь.
О том, что влюбилась в него так сильно, что стала полагаться на него. На его присутствие. На его прикосновения. На его пристальный взгляд. На его слова поддержки. Его тепло и поддержку.
Позволить себе чувствовать рядом с ним. Стать человеческой частью себя, той, что жаждет близости. Глубокой, меняющей душу. Тот, который сдвигал горы и затоплял целые реки. Тот, который побеждал зло и давал надежду на лучшую жизнь. Который создавал что-то из ничего.
Да, Петра боялась.
Потому что она знала, что Аксель дал бы ей все. И даже больше. И она бы не выжила без него, когда пришло бы его время покинуть мир живых. Потеря его стала бы концом и для нее тоже.
Показался обрубок дерева, и Петра остановилась, даже не осознав, что все это время шла, слишком погруженная в свои мысли. И вот, смахнув снег, она села, ее толстый плащ служил барьером между холодом и разгоряченным телом.
Она подняла ноги, согнув их в коленях и прижав их поближе к груди, обхватив их руками, обхватив себя руками, закрыла глаза и подняла лицо к небу.