Дуна вскочила на ноги, крутанулась, ища. Любой след, любое свидетельство того, что только что произошло.
— Дочь.
Она отскочила назад, чуть не опрокинув вазу с ближайшего столика, и схватилась за ее край, чтобы прийти в себя.
— Отец, — послышался ее задыхающийся ответ, каждый атом в ней гудел. Сомневаясь, должна ли она что-то сказать, хотя бы для того, чтобы иметь какое-то подобие нормальности и доказательство того, что она не сошла с ума.
Неужели ей это показалось?
Действительно ли она выпустила в воздух тени?
Нет. Невозможно.
— Пора, — объявил ее отец.
И вот так весь ее мир изменился. Она выпрямилась. Взяла себя в руки. Сделала глубокий вдох и спросила: — Пришел ли сигнал?
Чародей кивнул. — Роман получил известие не так давно. Тирос достиг равнин Ифигении. Они на позициях.
— А Апофис? — спросила она.
— Он в движении. Его армия достигнет Равнин на рассвете, может быть, даже раньше.
— Он знает о наших армиях? — спросила она.
Шед покачал головой. — Только из Тироса. Но он знает, что Аарон тоже присоединится к битве. Он ожидает этого. Но… — Пауза. — Он не знает, когда ты появишься. И в этом твое преимущество.
— Он не забыл.
— Нет. — Карие глаза выдержали ее взгляд. — Он этого не сделал.
Ужас угрожал охватить ее, но она подавила его. Божественное присутствие ее отца было подобно горе, придававшей ей силы и мужества в то время, когда она чувствовала себя такой одинокой. Такой незначительной и маленькой. Такой беспомощной.
И все же…
Они победят Апофиса и его армию демонов. Другого исхода не было. И она будет той, кто позаботится о том, чтобы это было сделано. Ей просто нужно было подобраться к нему достаточно близко, чтобы нанести смертельный удар.
И то, и другое для него.
И для самой себя.
— Я хочу поговорить с вами, прежде чем вы уйдете. — Ее отец похлопал по сиденью рядом с собой, и Дуна подошла к нему, усаживаясь на нетронутую прямоугольную подушку цвета слоновой кости, украшавшую деревянный стул перед окном с видом на Бескрайнее море. На краткий миг подумав, что он может пойти против приказа Катала и рассказать ей о пророчестве.
Прошло мгновение, когда ни один из них не произнес ни единого слова, бог уперся локтями в колени и уставился в землю.
— Я должен тебе объяснить, — наконец сказал он. — Я обещал рассказать тебе о причинах, по которым я стер твои воспоминания. Я собирался сделать это раньше, в Красном Дворце, но из-за всего, что произошло с тех пор, подходящий момент так и не представился. — Он вздохнул. Сделал долгий, медленный вдох. Выпустил его. — Пришло время мне, наконец, рассказать тебе, моя голубка.
— Я знаю, — ответила она после короткой паузы, вспоминая утренние события предыдущего дня. — Катал рассказал мне, что ты сказал ему в Скифии. — И весь ее мир снова рухнул, подвиг, который она долгое время считала невозможным, учитывая, что многое в нем уже было разрушено безвозвратно. Она провела всю ночь, рыдая в его объятиях, и, как и в любой другой раз, Катал был рядом, чтобы собрать осколки.
— Он рассказал вам о пожаре?
Она кивнула, горе и тоска снова охватили ее. Все всегда возвращалось к Нкоси и его ненависти к брату. Все остальные были просто несчастной причиной или полезной пешкой в его вездесущей потребности наказать Катала.
Затем ее осенила новая мысль. Та, которая заставила ее задуматься, пока она обдумывала ее возможный подтекст.
В чем еще замешан Нкоси?
Она покачала головой. На самом деле это не имело значения. Она ничего не делала для Нкоси. Но для Катала.
Всегда, ради Катала.
— Мне жаль, что я не смог спасти твоего опекуна, — раздался скорбный шепот ее отца. — Я знаю, что она много значила для тебя. Но ты был моим приоритетом. Ты всегда будешь моим приоритетом, и я всегда буду выбирать тебя, даже вместо себя.
— Теперь я понимаю. — И она поняла. О, очень хорошо. — И я прощаю тебя. За все.
В руке ее отца появилось изящное золотое ожерелье, и он вложил его в ее раскрытую ладонь. — Это принадлежало твоей матери, — сказал он на прерывистом выдохе, когда украшение коснулось ее кожи, как будто он задерживал дыхание всю свою жизнь и только сейчас смог выпустить его. — Я хочу, чтобы оно было у тебя.
Дуна уставилась на простую цепочку. Не в силах вымолвить ни слова. Ее рука дрожала, когда отец продолжил.
— Это единственное, что у меня от нее осталось, но пришло время ей найти нового владельца. Того, кто будет беречь его для меня и лелеять так, как это сделал бы я.