– Твое зеркальце?
Он смотрел на меня с искренним недоумением.
– Да, то самое, что обычно лежит на комоде.
– Кейтлин, я не заходил в деревню до вчерашнего вечера. И уж точно не собирался тебя пугать.
– Там, на Милл-Море, ты следил за мной из кустов.
– Я приехал в Гленко с другой стороны и не был на Милл-Море.
Я видела, что он пытается понять, о чем я говорю, и в душе его нарастает тревога. Я побледнела. Так, значит, то был не Лиам!
– Кейтлин, ты ведь всегда носишь при себе нож?
– Всегда.
– Это был не Кэмпбелл? Он, случайно, не появлялся в наших краях?
– Насколько мне известно, нет.
– А ты уверена, что за тобой следил не олень и не горная коза?
Лиам улыбнулся.
– Ну, если местные козочки тщеславны, как красавицы, то вполне может быть. Та, что подсматривала за мной, уронила в кустах зеркальце, которое я искала пару дней.
Лиам задумался.
Патрик вальяжно развалился на залитой солнцем скамейке перед домом Сары. Он был сыт, и блаженная улыбка играла у него на губах. Увидев нас с Лиамом, он бросил на меня встревоженный взгляд, но я улыбнулась, и он вздохнул с облегчением. Сара с радостным криком бросилась брату на шею. Мужчины же смотрели друг на друга весьма холодно. Патрик сердился на Лиама за то, что тот уехал от меня, а Лиаму, судя по всему, не понравилось, что мой брат удобно устроился чуть ли не на пороге дома его сестры, словно он был там хозяином. Меня такие мелочи, как их взаимное неудовольствие, не беспокоили, – любимый рядом, а больше мне ничего и не нужно.
Выяснилось, что сидеть сложа руки Лиаму не придется, – кладовая почти опустела. На деньги, полученные от Колина, я купила круп и бобов, но Патрик оказался не столько удачливым охотником, сколько едоком, а потому запасы вяленого мяса у меня почти исчерпались. Небо было ясным, погода – прохладной, и мы решили отправиться на охоту.
Равнина Раннох-Мур представляла собой клочок не слишком плодородной, а потому неокультуренной земли между Гленко и Гленлайоном. Тут и там росли невысокие искореженные деревья, которым стоило большого труда выживать на осушенной ветрами и размытой дождем каменистой почве. Лиам строго-настрого запретил мне сходить с тропинки – в этих краях было много маскирующихся под твердую почву торфяников, достаточно глубоких, чтобы в них могла провалиться лошадь вместе с всадником.
Лиам подстрелил молодого оленя и принялся его разделывать, поскольку мы намеревались забрать с собой в деревню уже подготовленное мясо. От запаха свежей крови меня затошнило, и я отвернулась, чтобы позывы к рвоте прекратились.
– Тебе нездоровится? – спросил Лиам. От него не укрылась моя внезапная бледность.
– Нет, со мной все хорошо, – соврала я. – Наверное, это из-за жары.
– Но сегодня не так уж жарко, a ghràidh! – возразил мне Лиам, пожав плечами.
Однако стоило мне увидеть его руки, по локоть испачканные кровью, как позывы к рвоте вернулись с новой силой. Я едва успела укрыться в зарослях утесника, как меня вырвало тем малым количеством пищи, которое я с трудом проглотила за завтраком. Я присела возле крошечного черного озерца и обняла руками живот. Вот уже два месяца у меня не было обычных женских кровотечений. Первый месяц я не слишком тревожилась, поскольку как раз в тот период оказалась пленницей в поместье Даннингов. Я решила, что причина задержки – пережитые треволнения и моя добровольная голодовка. Но с прошлой недели, стоило мне увидеть селедку, как к горлу подступала тошнота. Теперь тот же эффект произвел на меня запах свежего мяса и крови.
Я плеснула себе в лицо холодной водой, хорошенько прополоскала рот. Лиам между тем завернул самые крупные куски мяса в оленью шкуру и прикрепил к наспинному ремню упряжи, а остальное разложил по переметным сумкам. Лежа на траве, я рассеянно наблюдала за полетом сокола. Какое-то время он кружился над нами, а потом спикировал на птичку щеврицу, пищавшую в зарослях на противоположном берегу озера. Я закрыла глаза. Я носила под сердцем ребенка, и, слава Господу, его отцом был Лиам. Мне бы обрадоваться такому счастью, но у меня никак не получалось. Нельзя сказать, что я не желала этого ребенка, конечно же, нет! Я с трепетом ожидала его появления на свет. Но, на мое несчастье, воспоминания о Стивене омрачали мою радость.
У меня уже был один сын. Сын, с которым нам не суждено было стать близкими людьми. Его крестили в протестантство, и воспитываться он будет по английским обычаям. Он станет ненавидеть католиков, презирать шотландцев и ирландцев, насмехаться над языком своих предков и их традициями. Он станет всем, чем не должен был бы стать, и мы будем жить в разных мирах, разлученные навсегда…