Я зарычала от усилия, изо всех сил стиснула челюсти. Острая боль пронзила низ живота, как если бы все мои внутренности вырвались наружу вместе с ребенком. Я исторгла из своего чрева липкое и шевелящееся маленькое тельце прямо в большие теплые ладони его отца, который заплакал от радости. Опустошенная, но счастливая, я повалилась на спину и смежила веки. Крик младенца разнесся над долиной, когда он вдохнул свой первый глоток воздуха.
И в этот момент к нам присоединились перепуганные Маргарет и Саймон.
– Что, все уже кончилось? – вскричал ошарашенный Саймон.
– Как, уже? – подхватила Маргарет, не веря своим глазам.
Картина, представшая перед ними, и вправду впечатляла. Улыбающийся Лиам сидел у меня между ногами и держал на руках нашего сынишку, завернутого в плед Макдональдов.
– Знакомьтесь: Дункан Колл Макдональд! – торжественно объявил он.
Лиам пришел в себя не без помощи нескольких драмов виски, которое щедро подливал ему Саймон. Скоро мы оказались дома, в тепле и уюте. В очаге горел огонь. Взгляд мой упал на крошечную головку с черными торчащими волосенками. Сын спокойно спал в моих объятиях, и ротик его был испачкан молоком.
– Если он доставит мне столько же хлопот, сколько ты умудрилась меньше чем за год, a ghràidh, может, я и не сойду раньше времени в могилу! – прошептал Лиам, обнимая меня и ребенка.
Через мое плечо он смотрел на сына. Он вздрогнул, когда я заговорила:
– Думаю, нам всем надо отдохнуть. Ложись поспи!
Он поцеловал Дункана в макушку, и я уложила малыша в колыбельку из дуба и боярышника, к которой была привязана красная лента – оберег для ребенка от сглаза и злых фей. Малькольм принес колыбель за неделю до родов, причем, по традиции, в ней сидела живая курица – чтобы родился сын, наш сын. Тот самый, который теперь насытился и крепко спал.
– Он похож на тебя, – сказал Лиам, бережно привлекая меня к себе. – У него твои волосы цвета ночи…
Он задохнулся от волнения и сделал глубокий вдох.
– Спасибо тебе, жена моя! Я тебя люблю.
Он нежно меня поцеловал. И я вздрогнула, когда его ладонь легла на мою обнаженную кожу.
– Моя жизнь принадлежит тебе, можешь сделать со мной все, что захочешь – хоть послушную скотину, хоть… повитуху, если сердце тебе так подскажет! – сказал он, смеясь, и уткнулся носом мне в шею.
Он посмотрел на меня и лукаво усмехнулся – так, словно бы прочел мои мысли.
– По-моему, ты думаешь о чем-то очень хорошем, жена моя! Ты вся дрожишь, твои губы стали сладкими… Неужели ты уже готова приняться за девочку?
– Думаю, с этим спешить не стоит, – отозвалась я в том же тоне. – И не надейся, что я рожу тебе дюжину!
Наш счастливый смех наполнил комнату. Мы прижались друг к другу. Устали не только наши тела, но и дух. Волна счастья мягко перенесла нас в мир снов.
Глава 26
Тяжкое бремя греха
День все тянулся и тянулся и никак не хотел заканчиваться. Я упала на лавку и посмотрела на свои красные от постоянной стирки руки. Они нестерпимо болели, кожа потрескалась… Я вспомнила Эффи и ее чудодейственные мази. Окажись у меня сейчас такое снадобье, через два дня руки были бы как новенькие! Я вздохнула.
Захныкал Дункан. Неужели снова? Я посмотрела на колыбель, в которой сучил ручками и ножками мой беспокойный сынишка. Вот уж кто любил покушать! «Что ни час – живот пустой, зато полные пеленки!» – пробормотала я себе под нос. Мой голос отвлек Лиама от подсчетов. Он поднял голову и положил перо на счетоводную книгу.
– Опять проголодался?
– Пока не очень, но за этим дело не станет! У него твой аппетит, Лиам!
Лиам развел руками, словно говоря: «Ну что я могу с этим поделать?» Он медленно встал, выпрямился, потянулся и зевнул.
– Все, на сегодня хватит. Пойду пройдусь. Может, отыщу этого чертового пса! Джон говорит, видел его сегодня утром возле озера.
– И ты мне не сказал?
– Может, то был и не Шамрок. Ну ничего, проголодается – вернется.
– Да, аппетит аппетиту рознь! Если бы у Дункана был такой же, как у Шамрока, ночью я могла бы поспать хотя бы три часа кряду!
Лиам улыбнулся, закрыл тетрадь и закупорил пробкой чернильницу. Убрав все это в шкаф, он подошел к колыбели сына и склонился над ней. Мне нравилось наблюдать, как он смотрит на ребенка – с радостью, гордостью и, как ни странно, самодовольно. Такого выражения лица я прежде у Лиама не видела. Лиам протянул было сыну указательный палец, но, заметив на нем чернильное пятно, вовремя передумал и дал Дункану большой, шепча нежные слова, которые только наш малыш и мог расслышать. Чмокающий звук дал мне знать, что скоро сын потребует, чтобы его накормили. Лиам поморщился, отнимая у малыша палец, и вытер его о плед.