Парень осекся. Всё происходившее в долине веками, скрытое от разума, отягощенного плотью, для души без тела внезапно стало ясным и простым.
Необъяснимая сила, дремавшая в камнях этой пещеры, держала власть над долиной, но пока здесь не было людей – их душ и разумов – она не могла проявить себя. Поселенцы, пришедшие сюда, стали видеть сны. Десятки и сотни сельчан видели сны каждую ночь, но не всё, что пригрезилось, встречало наутро человека безумным перекрутом и драгоценными сонниками. Чтобы сон изменил явь, сновидец должен был обладать особой силой, но убьет кого-то его подспудное желание или просто изменит мир, не знал даже он сам. До поры.
Оказался ли первый черный сновидец в этой пещере случайно или что-то привлекло его, как огонь мотылька, значения не имело: останки его истлели столетия назад, а душа ушла бродить по Миру в чужом теле. В теле другого черного, который остался пленником пещеры вместо него – и стал выпестовывать себе смену. И так – поколения и века…
Парень вспомнил ледяную глыбу, поразившую в детстве его воображение, ярость и горе сельчан – и имя всплыло в памяти.
«Треч».
«Помнят меня?» - усмешка Толкователя коснулась его, словно щелочь раны.
«Мама рассказывала, что ты часто видел белые сны. Но потом вдруг…»
«Когда ненависть становится сильнее других чувств, чернеешь. Не попади ты сюда, может, тоже стал бы черным».
«Я?»
«Ты. Как ты ненавидел того, кто сжег лес и деревню!.. Помнишь?»
«Но я всё равно люблю… любил… Кирали!»
«И простил бы ей полсотни жизней, загубленных ради исполнения одного желания?»
«Я оказался здесь, потому что…»
«Любил ее. Но простил ли?»
Алькар задумался, забыв обо всем – и вдруг почувствовал, что теряет себя, растворяется, исчезает… Сливаясь с Тречем. И прежде, чем в панике успел оторваться, воспоминания их и чувства на миг соприкоснулись.
«Ты?!.. Ты… Ты убил их из-за этого?!» - не веря, выдохнул парень.
«Не тебе судить, сопляк», - враждебность обожгла и отшвырнула к паутине границы. – «Знал бы ты, из-за чего почернела твоя драгоценная Кирали!»
«Нет!» - Алькар не хотел знать. – «Ты врешь!»
«Я сам вел ее к этому сну – десять лет, с того самого момента, когда… Впрочем, пока не скажу. Помучайся. Погадай. Ты возненавидишь ее, когда узнаешь».
«Я люблю ее! Моя любовь сильнее любой ненависти!»
«Любовь – это котел с кашей. Ее много, она горячая – но размазня. Ненависть же – стрела в глаз. Суди сам, что сильнее».
«Я всё равно буду любить ее всегда», - тихо подумал Алькар, но Треч не удостоил его ответом.
После Алькар снова и снова пытался вернуться в свое тело или покинуть пещеру, давившую на него, хоть и бестелесного, не хуже могильного камня – но безуспешно. Отчаявшись, он забивался в угол, обращенный к долине, и смотрел на россыпь искр внизу, хотя «смотреть» и «низ» больше не имели для него значения. Искры тусклые, искры еле теплившиеся, искры яркие, три-четыре ослепительных… Теперь он знал, что стоило ослепительным искрам возненавидеть и удержать это чувство надолго – и новый черный готов. Или черная…
Он следил за ними, как одержимый, ни на миг не выпуская из виду, потому что как только он отвлекался или задумывался, как тут же начинал медленно, но неотвратимо сливаться с Тречем. Спохватившись, он рвался прочь под его снисходительный смех – оставляя ему частички себя. Более того, как будто этой потери было недостаточно для его мук, он начал чувствовать Треча, ощущать, как тот с настойчивостью клопа преследовал одну из ослепительных искр – и передавал ей частички своей души, отчего искра разгоралась еще ярче, приобретая красноватый оттенок – но не багровея, как он того добивался. Алькар чувствовал его злость и нетерпение и боялся теперь даже напоминать о своем существовании. Но и без этого, стоило ему расслабиться, как крупицы его души снова уплывали к Толкователю, забирая с собой навсегда то улыбку матери, то игру в летний день на улице с друзьями, то попытку разглядеть «Рада тебя видеть» за бесстрастным «Привет».
Зато слова Треча о том, что заставило Кирали почернеть, не забывались. Он пытался угадать резон, посмотреть на нее как на преступницу… и не мог. Ненависть, испытанная к неизвестному убийце, и любовь к Кирали раз за разом сражались в его душе и расходились непобежденными, оставляя за собой кровавое поле боя. Он перечислял поименно всех, кто в то роковое утро остался дома и погиб – и кипел от ненависти. Вспоминал ее кроткий взгляд из-под опущенных ресниц, шершавые натруженные руки, редкую улыбку – и его захлестывала нежность. Он не понимал, как можно одновременно любить и ненавидеть, презирал за это себя, мучился – и, пытаясь вырвать с корнем то одно чувство, то другое, забывал об осторожности и вновь терял драгоценные кусочки души. Смерть отца… первая стачанная пара сапог… чешуя, за ночь сменившая рыжие кудри… нежные синие перья волос, колыхающиеся под летним ветерком…