Следующие пары портретов я быстро пропустил: на одном красовался мой дражайший господин Карвин Глид, а на другом, в такой же черно-синей мантии украшенной серебряными звездами и темном берете, с шикарным белым пером грозно хмурился пожилой незнакомец. Седой и худощавый старик с короткой аккуратной бородой, раньше казался мне гораздо приветливее. Может быть, все дело в свете? Ведь раньше я взирал на него исключительно при розовых лучах заката, а не в полумраке луны — и в место приятного румянца, портрет в данную минуту выглядел мрачно-бледным, словно рисовали его с настоящего покойника.
Дальше висели еще четыре портрета незнакомых мне людей: на первом позировала женщина в строгих, почти мужских, одеждах, ее длинные русые волосы аккуратно лежали на плечах. Правая рука, на которой виднелся уродливый шрам, покоилась на великолепной, украшенной драгоценными камнями шпаге, левая — приоткрывала крышку золотых часов. Конечно, сейчас было невозможно различить истинный цвет ее глаз, но я помнил портрет наизусть, — один темно-зеленый, а другой голубой. Первая примета Истинного мага. Данную подробность я запомнил сразу же, как только увидел эту прекрасную незнакомку. Призрачный взгляд нарисованного полотна властно глядел на меня с высоты.
Следующие два портрета я обычно не разглядывал с такой тщательностью, не заостряя своего внимания на пугающих меня лицах. Изображенные на них хмурые господа, исподлобья взирали с полотен, будто специально не позволяя рассмотреть их лучше. Мороз пробежал по коже, когда я вспомнил, как впервые, увидел эти картины.
Темные, смоляные глаза показались мне тогда бездонными колодцами, а лица выражали такую мудрость, словно принадлежали глубоким старцам. Лишь последний портрет давал мне возможность без лишних эмоций взирать на темноволосого господина уныло смотрящего куда-то вдаль. Одет он был, не хуже самого короля, и даже огромный лучезарный орден, украшающий его грудь, выглядел изящнее нагрудного символа власти Канля де Оля. Сначала я думал, что этот уважаемый господин один из представителей королевского рода, но если мне не изменяла память у покойного Канля, не было братьев.
Я устало зевнул и, оставив рот открытым так и замер напротив знатного незнакомца, которого я считал представителем королевского рода. Его лицо, столь изменившись, даже теперь было мне слишком знакомым. С последнего портрета на меня взирал Нав. Вот почему в 'Придорожном весельчаке' он показался мне таким знакомым! Вот почему я никак не мог вспомнить, где же я видел этого господина раньше?!
Создавалось впечатление, что смотрящий с портрета человек, в полумраке залы, взирает на меня живыми глазами. Его тонкие вытянутые в линию губы, застыли в ехидной насмешке, заметной мне одному, и никто меня не мог переубедить в обратном. Я действительно видел перед собой живое изображение.
Мое сердце забилось с десятикратным ускорением. Нарастающее не спокойствие заставило меня забыть даже о том месте, где сейчас нахожусь.
— Да, юноша, мрак делает эти портреты совсем иными, — раздался позади меня знакомый голос.
Подскочив на месте, я резко обернулся. Осторожно держа подсвечник, на ступеньках стоял господин звездочет.
— Я слишком хорошо помню этих людей, чтобы их лица преследовали меня каждый день в кошмарных снах. Хотя честно признаться, иногда, мне не хватает их дивного общества. — Отстранено произнес господин звездочет в пустоту, совершенно не замечая моего присутствия.
— Простите, господин Глид… Я и не думал опаздывать. Просто так получилось. В общем, так случилось, что… — только и смог вымолвить я в ответ.
Господин звездочет отмахнувшись от моих слов, как от назойливой мошкары, стал неторопливо спускаться по лестнице.
— Все это, юноша… Лишь суета нашей бренной жизни. Разве я не прав?
Изумленно раскрыв глаза я даже не нашелся, что ответить. Насколько мне было известно — господина Глида редко когда посещало столь сильное уныние; если он вообще знал, что это такое. И та легкость, с которой он предавался своей работе, больше напоминало приятную непосредственность, когда настоящий мастер, не раздумывая, берется за дело. Но даже если подобную отрешенность можно было списать на банальную усталость господина звездочета, то почему я избежал наказания за столь значимую оплошность, объяснению не поддавалось. Уж, кому как ни мне, было знать, насколько сильно может гневаться господин Глид. Даже его жена вечно ворчливая и недовольная всем на свете госпожа Сакрия, не могла соперничать в этом качестве, со своим дорогим мужем. Поэтому я принял единственно верное решение и продолжил извиняться: