— Прошу тебя, хотя бы прими к сведению мой отчет, — говорит она умоляюще и вкладывает мне в руки папку.
— Кэти, давай поговорим об этом дома. — Я тоже смягчаюсь, видя, что она переживает не меньше моего.
Я опускаю жалюзи, хотя это надо было сделать сразу после того, как я переступил порог. Добрая половина парней подтянулась сюда, чтоб попить утренний кофе и понаблюдать за семейной ссорой, будто это мыльная опера какая, а не моя чертова жизнь!
— Хорошо, прости, Фрэнни. Я знаю, как ты стараешься, и не имею права давить.
Я смотрю на нее и не могу отделаться от мысли, что был бы счастливее, если б она начала одеваться, как Эли. Реальность такова: мешковатые пиджаки, юбки чуть ли не в пол, хлопковое белье максимально закрытого фасона и полное отсутствие косметики на лице. Библиотекарша, что дружит с вашей матушкой, и с которой в постели можно только читать.
— Ничего, я понимаю, что ты хочешь помочь, — выдавливаю я, возвращая стул на место.
Она чмокает меня в щеку и идет к выходу. У самой двери оглядывается и одними губами шепчет:
— Я тебя люблю.
— И я тебя, — отвечаю так же беззвучно.
Когда дверь захлопывается, я достаю из папки фото девушки и прикрепляю к пробковой доске, что висит на стене, напротив моего стола. Доска почти пустая, потому что мы ничего на него не нарыли. Только девушки. Третье фото. Третья жизнь. И я ничего не сделал, чтоб его остановить.
Я достаю из ящика стола маленькую серебристую фляжку и с минуту борюсь с искушением отвинтить крышку. Я не сломаюсь так просто. Отказал Эли, не закурил и пить тоже не стану.
— Вот же, зараза, — выдаю я и швыряю фляжку обратно в ящик.
Глава 4. То, что скрыто
Я показываю отражению язык, забрызгиваю его жидкостью для чистки стёкол и остервенело растираю её тряпкой. По сути, я чищу чистое зеркало. Тут вообще стерильно, как в больнице, и моя уборка погоды не делает — мне просто хочется угодить Митчеллу.
Я так сильно нажимаю на зеркало, что оно щёлкает и отходит в сторону. Я в ужасе отшатываюсь, подумав, что опять что-то сломала. К своему удивлению, понимаю, что это не просто зеркало, а шкаф с зеркальной дверкой. На нижней полке, той, до которой я достаю, ничего необычного: бритвенные принадлежности, дезодорант… А вот верхняя вводит в ступор. Там целая батарея оранжевых баночек с лекарствами. Невежливо, конечно, рыться в его вещах, но ведь Митчелл не запрещал мне заглядывать в шкафчик.
Я встаю на бортик ванны, снимаю баночки по одной и выставляю на раковине. Читаю названия по слогам: "Агомелатин", "Тразодон", "Прозак", "Валиум". На одной из потертых этикеток можно разобрать имя: Митчелл Блейк. Теперь я знаю, как его зовут.
Я пересчитываю баночки. Их ровно восемь. Он болеет. Или болел. Лекарства выписаны так давно, что у некоторых уже вышел срок годности.
Когда я заболевала, меня лечили горячими травяными отварами. В реалиях семнадцатого века лекарств не было — их как бы не изобрели. Наш дом сильно продувался зимой, и в детстве я болела больше всех. Однажды меня лихорадило так сильно, что я провела добрых пару недель в бреду. Когда мне удавалось на пару минут вцепиться в реальность и разлепить припухшие веки, я видела кого-то из родителей, стоящим у кровати на коленях и молящимся.
— Ей нужен доктор! — говорит мать в горячечных воспоминаниях.
— Господь — наш доктор, и если он призовёт девочку к себе, то так тому и быть!
— Ты не хочешь ей помочь, потому что Ребекка — не твоя дочь! — шепот матери такой горький и язвительный.
Перед тем как снова провалиться в бред, я, наконец, понимаю, почему отец всегда называет меня «девочка».
Мне удалось пережить лихорадку, но с того момента жизнь стала еще хуже. Мой отец мне чужой. Вот почему я единственная из всей семьи блондинка со светлыми глазами. Моя мать — вовсе не добрая католичка, а прелюбодейка-грешница. Этим людям было всё равно, умру я или нет.
Я хорошо помню тот день, когда спросила у матери, кто мой отец.
Мы стоим на коленях и выпалываем сорняки в огороде.
— Кто мой настоящий отец? — выпаливаю я вопрос, который неделями прожигал меня изнутри.
— О чём ты? — спрашивает мать беззаботно, а глаза её бегают, и пальцы мнут край передника.
— Я слышала ваш разговор.
— Ребекка, не говори глупостей! — отвечает устало. Только она зовёт меня Ребекка. — Ты дочь своего отца.
— Но я не знаю, кто он.
— Его давно уже нет в живых, — отвечает она с тёплой грустью в голосе и опять принимается за работу.