Митчелл подаёт мне полотенце, и я промакиваю лицо. Мне стыдно.
— Садись! Сделаю тебе кофе.
Он убирает миску со рвотой, которая пахнет мерзостью с нотками лимона.
— Кофе это же неполезно! — язвлю я.
— Когда перепил, эспрессо не помешает.
Он включает кофе машину, подставляет под стальной хоботок маленькую белую чашку.
Машина сначала жужжит, а потом переключается на хлюпающие звуки. Митчелл ставит передо мной чашку, над которой поднимается ароматный дымок.
— Пей. Не по глоточкам. Всё сразу! Быстрее протрезвеешь.
Я повинуюсь. Кофе горячий, и я сразу обжигаю язык и нёбо. А ещё он кисло-горький. Ликёр был вкуснее.
— Молодец. Теперь пообещай мне кое-что.
— Что? — спрашиваю, стараясь не встречаться с ним взглядом.
— Не напиваться, пока тебе не исполнится двадцать один. Взамен я пообещаю, что в твой двадцать первый день рождения отведу в самый гламурный бар Нью-Йорка, и напою чем захочешь, а, главное, провожу домой, — усмехается он.
— Обещаю!
— Я так за тебя волновался. Ты понимаешь, что могло произойти, если б я не успел вовремя?
— Он бы меня ударил, — говорю я простодушно. — Мне не привыкать, Митчелл! Ты же видел мою спину.
Он вновь опускается передо мной на колени, сжимает мои руки в своих и, поймав мой взгляд, говорит громко и горячо:
— Бекки, милая, ты не должна позволять бить себя. Никому! Такого быть не должно. И по ночам не нужно ходить одной. Ты могла позвонить мне или вызвать такси.
— Ты был занят.
— Я всегда тебе помогу, — уверяет он. Мне так хочется верить, что так и будет.
— Я только мешаю тебе — говорю я не в силах сдержать то, что рвётся наружу.
Митчелл смотрит так пронзительно, что сердце начинает кровоточить. Сейчас кровь выльется наружу и не хватит миски для теста, чтоб всю ее вместить.
— Нет, нет. — Он гладит мою руку. Я балдею. — Мне нравится, что ты здесь живёшь. Мне стоило поговорить с тобой заранее, но всё как-то быстро закрутилось. Ты, наверное, понимаешь, что у мужчин, да и у женщин тоже, случается романтический интерес. У тебя тоже когда-то появится парень…
— Не хочу я парня.
— Захочешь! — говорит Митчелл уверенно. — Так вот. У меня есть потребности, и мне неловко приводить девушку при тебе. В следующий раз я могу снять тебе номер в отеле или отправить в спа… Не знаю, что сейчас девушки любят делать.
— Ты точно не хочешь, чтоб я ушла?
— Конечно, нет! Прости. — Он так близко, что мне больно дышать. — Я заглажу вину. Хочешь, пойдём в кино завтра?
— Не знаю, — капризничаю я. Побегу за ним, куда поманит, но строю из себя гордую.
— Завтра всё, что хочешь … даже вредная еда.
— Я хочу, чтоб ты съел гамбургер.
— О господи, Бекки, это же отвратительно. — Митчелл хохочет от души. Я так люблю его смех. — Пойдём, я уложу тебя спать.
— Я не хочу спать, — говорю я и укладываю голову на сложенные на столе руки.
Я боюсь спать. Ведь если усну, наступит утро. А утром он опять может стать злым и раздражительным.
Митчелл подхватывает меня на руки и несёт по коридору. Я кошусь на дверь его спальни. Она, как всегда, закрыта. Пока есть такая возможность, прижимаюсь к Митчеллу всем телом и вдыхаю его запах: аромат кожи, терпкий и тёплый, как солнце.
Митчелл кладёт меня на кровать и укрывает одеялом. Я вспоминаю, что не переоделась и, наверное, вся в поплывшей туши.
— Ты женишься на Клэр? — спрашиваю я, пытаясь не закрывать глаза, хотя веки словно железные.
— Что?! — Он смеётся. — Нет! С чего ты взяла такое?
— Так положено. Двое встречаются, обручаются, женятся и заводят детей.
— Как всё строго! Не всегда всё так, моя милая ласточка. Знаешь то, что было между мной и Клэр, — это разовая встреча.
— Такое бывает?
— Бывает у взрослых людей, но тебе о таком думать не надо!
Он проводит кончиками пальцев по моей щеке. Я не хочу, чтоб Митчелл уходил. Я готова вцепиться в него и умолять не оставлять меня.
— Почему мне не надо об этом думать?
— Потому что в твоём возрасте простая влюблённость воспринимается как нечто вечное.
Нет, Митчелл, это не влюблённость. Я люблю тебя и буду любить всегда.
Глава 8. Tell Me Where It Hurts
Я уже полчаса пялюсь в экран монитора, но цифры, которые обычно перепрыгивают с тумбы на тумбу, как цирковые животные, никак не складываются во что-то вменяемое. Я захлопываю ноутбук и останавливаю таймер на часах. Вытаскиваю из ящика стола книгу — «Идиот» Достоевского — и открываю на закладке. Закладка — белая бумажка, по краям обклеенная цветными скотчами, а в центре разрисованная сердечками. Бекки мастерит такие. Должно быть, взял по ошибке. Я мну бумажку в руках и, вспомнив, как забавно она шевелит губами, когда читает, улыбаюсь. Мысли о ней и русская классика несовместимы.