Потом немой развернул ее спиной к себе и задрал юбку. Они делали это как дворовые собаки. Я даже подумать не могла, что между людьми все может происходить также. Я хорошо видела ее лицо. Такое счастливое. В жизни не видела, чтоб мать так цвела. А еще стоны. Настолько громкие, что я зажала уши, и тем самым обнаружила себя. Мы встретились с ней глазами. Мать смотрела на меня с минуту и даже не подумала, сказать ему, чтоб прекратил. Когда все закончилось, она оправила юбку, и они вышли вместе, словно ничего и не было.
Вечером того же дня мать выловила меня на кухне.
— Ребекка, твой отец не должен знать, о том, что произошло.
— Почему?
— Ты еще слишком мала, чтоб понять.
По ее глазам я сразу поняла, что мне очень повезло. Что молчание можно обменять на что-то запретное или полезное. Или на все сразу.
— Я не расскажу, если вы возьмете меня в город в следующем году, а за свиньями будет убирать Мэри.
— Хорошо, — сдается быстро и без торга.
Вероятно, это постыдно так же, как и приятно. Дорога освоена. Я иду вперед. Теперь мы с ней будем понимать друг друга с полуслова.
— И сейчас ты дашь мне кусок пирога.
— Не до обеда.
— Ты дашь мне сейчас, — говорю медленно, отчетливо выводя каждое слово.
Она молча отрезает мне громадный ломоть.
Я беру пирог и ухожу, но в последний момент оборачиваюсь и говорю:
— Лучше вам встречаться у мельницы.
Мне опять понадобилось несколько минут, чтоб покинуть мир воспоминаний и вернуться в реальность.
— Но от них же ты всегда хочешь этого, — не сдаюсь я.
— Ты — другое.
— Я не такая красивая и сексуальная.
— Глупышка, — шепчет Митчелл. — Они тебе и в подметки не годятся.
— Но они получают тебя!
Есть в нем что-то такое, что все еще скрыто от меня. Как бы я ни разгадывала ребус, кусочков пазла все время недостаточно, чтоб познать Митчелла полностью. Недостающее звено там. В той комнате. За массивной дверью. Что-то, что только между ним и ими.
— Нет, неправда. Разве ты не видишь, как близко ко мне подобралась? Я болен, сломан и испорчен. А ты получаешь все те частички света, которые еще не угасли. Я принадлежу тебе, как никому другому.
— Я люблю тебя и хочу быть с тобой.
— Ты еще такая маленькая. Ты хоть знаешь, сколько мне лет?
— Неа, но это неважно.
Я знаю, что он старше. Лет на десять. Может, даже на пятнадцать. Но это даже хорошо. Мне никогда не нравилось возиться с сопливыми мальчишками.
— Мне тридцать четыре. Я почти вдвое старше тебя. Я серийный маньяк и бывший пациент психиатрической клиники.
— Плевать.
— Давай не будем торопиться! Дадим тебе немного повзрослеть, — говорит Митчелл, а у меня от его слов кружится голова. Неужели получилось? Мы теперь вместе? Больше не надо бежать?
— Ты, правда, дашь нам шанс? — переспрашиваю я. Мне так жаль, что я не вижу его глаз.
— Бекки, я обещаю, что все будет хорошо. Скажи, кем ты хочешь стать через пару-тройку лет?
Странный вопрос. Я лихорадочно перебираю варианты и выдаю лучший:
— Я хочу быть как ты.
— Как я?
— Такой же сильной и умной.
— Ты уже сильнее и мудрее меня. Что ты любишь?
— Читать.
— Как насчёт изучения литературы в Мичиганском университете?
Ха! Вот и он, тот подвох, которого я ждала. Прощупывает меня. Ищет способы отослать подальше.
— Опять хочешь от меня избавиться?
— Нет, будешь приезжать домой на праздники.
— Митчелл, я хочу быть с тобой. Больше ничего не хочу.
Хочу повернуться к нему, но он еще крепче прижимает меня к себе и шепчет:
— Спи.
Глава 15. Кислород
Я делаю глоток обжигающего черного кофе. Напиток отвратительный. Горечь прожигает желудок, а кофеина так много, что сердце сразу разгоняется до ста двадцати. Зато держусь на ногах. У Кэтрин ночью случился приступ. Паническая атака. Такой силы, что Кэти практически забыла как дышать.
Я проснулся оттого, что она до боли сжимает мою руку. С такой силой, что, кажется, вложила в это движение все, что имела. Смотрит на меня и ничего не может сказать, только судорожно хватает ртом воздух с хрипящими и свистящими звуками. Глаза широко раскрыты и полны ужаса. Метастазы проросли в мозг. Они как малое дитя, которое развлекается с пультом управления. Могут отключить зрение, а если особо не повезет, то и дыхательный центр.
Я вскакиваю и подхватываю ее на руки. Она невесомая. Маленькая. Беспомощная. Ее жизнь в моих руках. Буквально.
Неважно, что на мне пижама, босой ногой я вдавливаю педаль газа. Три утра. На дорогах почти пусто. Кручу руль одной рукой, а другую сжимают ее пальцы. Это индикатор жизни. Хорошо, Кэти! Борись. Молюсь, чтоб ее рука не ослабла. Я бы засунул собственную кисть в кипяток, если бы это могло ее спасти. Я бы принес себя в жертву, как она жертвовала собой ради меня долгие годы. Но это так не работает. Как оно вообще работает? Почему наказали ее, а не меня? Почему хорошие люди страдают? Почему через них наказывают ублюдков?