Я так хочу сказать, что тоже ее люблю, что она для меня все, но вместо этого с губ срывается:
— Иди собирайся. Выезжаем через пятнадцать минут.
— Пойдем со мной! — Берет меня за руку и тащит к дому.
Алекс встречает нас на крыльце. Если бы взгляд убивал, я бы уже был мертв. Нет сомнений в том, кто разбудил Бекки и рассказал о моем позорном бегстве.
— Иди, милая, собирайся спокойно. Если он опять решит от тебя сбежать, я достану ружье.
— Спасибо, Алекс, — кивает Бекки и, понурив плечи, начинает восхождение по лестнице.
— Я же говорила, что от такой, как она, не убежишь, — подытоживает Алекс.
— Ты ей сказала.
— Ну так если я не смогла тебя удержать, то она сможет всегда.
— Ты сделала хуже.
— Бекки все равно понеслась бы за тобой. Эта девочка, несмотря на молодость, способна прибрать тебя к рукам и осчастливить. Пусть даже насильно.
Ох, Алекс, что же ты наделала? Правду говорят, что добрыми намерениями выстлана дорога в ад. Только Бекки этого ада не заслуживает.
Глава 17. Созависимые
Я буду любить тебя любого. Это я сказала? Все верно, это была я. Проблема в том, что тогда я еще не знала, насколько разным может быть Митчелл.
Его болезнь имеет множество лиц. Одно хуже другого. Первый демон из коробки — это стадия маниакального неистовства. На деле проявляется так же скверно, как и звучит. Было время, когда я зависела от него. То были хорошие времена. Я чувствовала себя такой защищенной. Теперь он другой, и кто-то должен склеить его личность из бессвязных обрывков речи, рваных движений и приступов буйного помешательства. Не уверена, что смогу.
Митчелл разносит всё вокруг, а в процессе калечит себя. Нельзя оставлять его одного, но мне пришлось. Я несусь домой со всех ног, перебирая в голове ужасные варианты того, что он мог с собой сотворить.
Переступаю порог, пытаясь успокоить отчаянно колотящееся сердце. Ноги не слушаются. Прогулка по минному полю. Танец с безумцем. Всё разом?
Дверь в чертову комнату открыта. Я шепчу молитву, поминутно забывая слова. Что-то с визгом хрустит под подошвами. Пол усеян осколками зеркала. Одни мелкие, как крошка, а в других я вижу свое бледное трясущееся отражение.
Зеркальный шкаф разнесен вдребезги. Вещи сорваны с вешалок и валяются на полу. Все выглядит так, словно здесь была драка. Впрочем, так оно и есть. Митчелл борется с собой, круша все, что попадается на пути. Страшно ли мне попасть под горячую руку? Нет, я этого не боюсь. Но мне жутко оттого, что его животная сущность затмевает того Митчелла, которого я полюбила.
Вчера я спрятала все ножи в корзине с грязным бельем. Точно знаю, что он может фатально себе навредить. Жутко всё, но неизвестность хуже всего. Я могу потерять Митчелла в любой момент. Никогда не видела его таким хрупким и уязвимым.
Всё произошло так быстро. Сменилось по щелчку пальцев. Еще неделю назад мы были счастливы. Мне казалось, я смогла его излечить. Как же это было глупо и наивно! Никогда раньше я не сталкивалась с расстройствами психики. И даже близко не представляла, насколько это страшно. С недугами тела можно бороться. Ведь человек остается прежним. Да, у него может испортиться характер, но в целом не он станет совсем чужим. Ментальные же проблемы крадут человека и у себя, и у близких. Каждый день я стараюсь разглядеть прежнего Митчелла. Хоть что-нибудь. Какую-нибудь мелочь. Взгляд. Жест. Тон голоса. С каждым днем зацепок все меньше.
Медленно ступаю по осколкам. Так и сердце мое хрустит, разбитое на мелкие кусочки. Митчелл делает это каждый день, а я собираю то, что осталось. Этот процесс бесконечен. Нет ни выходных, ни передышек.
Дверь в подсобку приоткрыта. Липкий пот струится по спине, а сердце так колотится, что мешает дышать. Что меня там ждет? Пусть будет все что угодно, только бы он был жив.
Митчелл сидит на полу, опершись затылком о ножку стола. Из одежды на нем только нижнее белье. В окровавленных пальцах зажата опасная бритва, лезвие которой всё в бордовых сгустках. В воздухе тяжелый запах крови. Меня почти парализует.
Руки от локтей до запястий покрыты длинными тонкими порезами, которые сливаются в один чудовищный узор. Некоторые уже схватились сукровичной корочкой, другие кровоточат. Тонкие тягучие струйки стекают на пол и застывают на кафельной плитке кусочками сырой печенки. Нашинковал себя бритвой.
Опускаюсь рядом на колени. Должно быть, останутся шрамы. Так тупо думать об этом сейчас, но меня злит, что он уродует то, что я так люблю.