— Я тебя люблю, — говорит он так громко, что у меня закладывает уши.
Митчелл дергает меня вперед, и наши губы сливаются. Этот поцелуй как внезапная авария. Он совершенно не похож на те, что были до него. Вкус шоколада. Вкус звезд. Теперь это вкус необузданной животной страсти.
Не дает мне спуска. Вкус крови. Он мне знаком. Такой бывает, если прикусишь язык, когда тебе отвесили неожиданную оплеуху. Сейчас эта кровь ─ его. Кровь, которая сочится из множества мелких порезов, размазывается по моим губам, лицу, а потом и по всему телу.
Наши порывы как океанские волны. Они накрывают с головой, а когда ты почти захлебнулся, отступают, оставив от тебя только пустую оболочку. Я чувствую себя живой, только когда он обращает на меня внимание. Мужское внимание. Неважно, нежен он или набрасывается как зверь. Я так извелась в попытках заполучить его, что согласна на любое.
Моя мечта сбылась. Теперь мы спим в одной кровати. Вот только это как спать с трупом. Таблетки выпили из него всю душу. Хотя я не уверена, таблетки ли это, или просто маниакальная стадия сменилась депрессивной.
Митчелл не совсем точно описал это новое для меня состояние. Это не онемение. Это смерть. Его. Моя. Наша общая. Смерть при жизни.
Я прислушиваюсь к его дыханию. Временами на меня накатывает паника и кажется, что он просто перестанет дышать, пока я не смотрю. Мне страшно отвернуться. Страшно моргнуть. Рядом со мной не человек. Это призрак. Призраки растворяются в предрассветной тишине и тусклом свете.
Я скорчиваюсь рядом, подтянув колени к подбородку. Дрожу. Холодом от него веет сильнее, чем от трупа, что побывал в морозилке. Я совсем не могу спать. Чем больше лежу рядом с Митчеллом, тем больше путаются мысли. Разум хочет вырваться из ловушки, в которой его держит тело. Слабое человеческое тело, управляемое сердцем, которое не только перегоняет кровь, но и изводит любовью.
Иногда на меня перекидывается его безумие. Я лежу в склепе, и мне дико хочется прекратить всё раз и навсегда: сделать так, чтоб он не мучился, а потом и себя избавить от мучений. Повторить то, что сделала Дейнерис из «Игры престолов». И пойти немного дальше.
Нужно всего лишь добраться до скальпеля. Скальпель — хорошая штука. Хорошая, потому что острее опасной бритвы. Один чирк по шее. Там, где пульс бьется сильнее всего. Митчелл будет мне благодарен. А пока жизнь выходит из него, я успею полоснуть и себя. Останется только на последнем вздохе схватить его уже обмякшую руку и закрыть глаза.
У меня есть лекарство от подобных мыслей: воспоминания о той ночи на ферме. Пусть это было прощание перед позорным бегством. Возможно, даже акт милосердия. Да и не совсем настоящий секс. Но мы были близки. И мне этого мало. Я хочу еще. И не из жалости, и не потому, что Митчелл решил со мной попрощаться.
Я понимаю, что когда-нибудь всё кончится, но хочу насладиться его любовью. Получить ее столько, сколько смогу. И потому у меня есть другой способ. Кто-то должен умереть. И это будем не мы.
Сначала надо избавиться от треклятых таблеток, а потом дать ему лекарство, которое всегда помогало. Тогда жизнь снова обретет вкус. Если понадобится, я сама приведу Митчеллу девку, которую он выберет.
Я тенью соскальзываю с кровати. Беру таблетки с тумбочки и уже собираюсь рвануть в ванную, но ледяная рука хватает меня за запястье.
— Что ты делаешь?
— Хочу избавиться от твоих таблеток.
— Зачем? — Слова теряют половину смысла, когда нет интонаций. Словно их из журнала вырезали.
— Пусть уж лучше психоз! В нем больше тебя! — кричу я, захлебываясь слезами.
— Я могу тебя убить в этой ярости, — чеканит он как биоробот.
— Митчелл, я знаю, как тебе помочь, — говорю я и без прелюдий спрашиваю: — У тебя есть кто-то на примете?
Он смотрит на меня пристально. Глаза ввалились, и под ними залегли темные круги, которые во мраке придают ему сходство с узником концлагеря. Уже третий день пытаюсь заставить его поесть. Но Митчелл говорит, что нет аппетита, да и какой в этом смысл, когда еда не имеет вкуса.
Он понимает, о чем я говорю. Вижу это по взгляду. Пара жемчужных искорок на радужке вспыхивает и угасает.
— Да. Эшли.
— Эшли из книжного? — уточняю.
Ну конечно! Эшли. Если я возненавидела кого-то с первого взгляда, то это выбор Митчелла. Темная контрастность против моей пастельной растушеванности. Ревность делает меня почти такой же безумной, как и психоз — Митчелла. Закусываю губу и пытаюсь поскорее проглотить горячий ком, который разрывает грудную клетку.