Эшли я ненавижу больше прочих. И меня не утешило, что она сдохла. Ее смерть не вернула мне Митчелла. Я не знаю, что именно произошло между ними в тот вечер, но четко осознаю, что что-то пошло не по плану. Он вроде бы и вернулся в нормальное состояние, но позабыл, что у нас начались отношения. Иногда Митчелл нежен со мной, но мы не были больше так близки, как на ферме или когда слушали «The Doors» под травку и текилу.
Из своей постели он меня тоже изгнал. Говорит, что все хорошо и я просто должна немного подождать. Ненавижу ждать. Я дала ему то, что он хотел, не для того, чтобы ждать в холодной постели. Это все Эшли. Это из-за нее я не получила желаемого. Если бы она не оказалась настолько дрянной, все бы стало как раньше.
Ее присутствие в квартире сводило меня с ума. Митчелл тоже хотел от нее избавиться, но возможность сделать это подвернулась не сразу. Он увез ее сегодня, и теперь мы, наконец, сможем побыть вместе.
Эшли будет распадаться на удобрения в ближайшем заповеднике, а я вновь стану для Митчелла единственной. Я все пытаюсь понять, почему это было настолько мучительно. Дело не в том, что меня преследовал запах разложения или прочие гадости. Здесь он, как и всегда, педантичен и аккуратен. Все дело в ревности, ведь ночами он был с ней, а не со мной. Тогда я могла думать только о Митчелле и была уверена, что он думает о ней. И эта мука едва ли заканчивалась с рассветом. В ночном бреду мне мерещилось зеркало, что висит у него на потолке. В отражении я видела их сплетенные тела ─ Эшли ехидно улыбалась, пока он ласкал её. То были худшие ночные кошмары, потому что я не могла отличить их от галлюцинаций, которые терзали наяву.
Круговорот ревнивых мыслей прогоняет сон. Ночами я почти не сплю, а днем чувствую себя вялой и безжизненной. Частенько срываюсь на Митчелле, но он словно приобрел иммунитет к истерикам. Мне хочется вызвать в нем хотя бы злость, но едва ли получается. Митчелл застрял в каком-то странном переходном состоянии: никакой неадекватности, но и былых всполохов чувств тоже не стало.
Когда простыни становятся влажными от пота и закручиваются в жгуты оттого, что я мечусь по кровати как бешеная, я иду в гостиную и до рассвета смотрю телевизор. Вчера мне попалась передача про серийных убийц. Там говорилось, что они обычно хранят вещи своих жертв, части их тел или даже тела полностью. Так они поддерживают связь с жертвами. А еще там говорилось, что удушение — это очень интимный способ убийства. Я убеждаю себя, что они для него просто одноразовое удовольствие. А что, если это не так? Действительно ли он ждет нужного момента, чтоб избавиться от тела? Или специально держит каждую подольше? Не хочет быть со мной, потому что есть они?
Я все более настойчиво пытаюсь вызвать его на откровенный разговор о них, но Митчелл неизменно отшивает меня. Люди, вернувшиеся с войны, никогда не рассказывают о том, что там творилось. Не рассказывают, потому что это слишком ужасно. А у Митчелла есть две причины молчать: либо он не хочет пугать меня, либо то, что там происходит, слишком сокровенно и куда приятнее чем то, что между нами.
Я захожу в его спальню, дверь в которую теперь всегда открыта. Впрочем, запах чистящих средств все равно никогда не выветривается.
Я хочу найти нечто такое, что подтвердит мои догадки. Пусть будет больно, зато я стану на шаг ближе к его тайне. Возможно, мне удастся понять, что такого особенного он получает от них, чего не могу дать я.
Я заглядываю в ящики прикроватной тумбочки и нахожу там несколько пар наручников и длинные шелковые шарфы с синим узором. Я оборачиваю один вокруг шеи. Натуральный шелк приятно холодит кожу.
Заглядываю в шкаф. Как ищейка, проверяю каждую полку, каждый чехол с одеждой, но не нахожу ничего, кроме его вещей. Я опускаюсь на колени и засовываю голову под кровать. Ни единого волоска, ни пуговицы. Ничего.
Сажусь на край кровати, закрываю глаза и шепчу:
— Вы ничего не значите. Митчелл просто еще не понимает, от чего отказывается.
Я возвращаюсь к себе и сажусь перед гримерным зеркалом. Я многому научилась за последний год: как краситься, одеваться, да, и вообще, подавать себя. А если чего-то не умею, быстро освою. Я могу дать ему все. Сегодня мы станем по-настоящему близки. Неважно какой ценой. Путь даже это будет моя последняя ночь на земле, но я заполучу его полностью.
Обвожу глаза черным лайнером. Добавляю черные тени и тушь. Митчелл любит яркие глаза, но меня всегда просит умыться. Не хочет ассоциировать меня с ними. Губы, наоборот, делаю побледнее, чтоб сыграть на контрасте. Наконец скручиваю волосы в тугой пучок и надеваю парик. Теперь я длинноволосая брюнетка. Все как он любит. С одной лишь оговоркой — Митчелл любит это в других.