— Пробки выбило? — спрашивает она.
— Нет. Я, кажется, забыл оплатить счета. Давай повременим с этим?
— Нет, сегодня. — Ее голос кажется механическим, как у заводной игрушки. — Так даже хорошо. Возьми свечи в комоде.
Я открываю ящик комода. Там лежат свечи и наш свадебный альбом. Сердце словно простреливают. Достаю его и кладу рядом с женой. Зажигаю свечу.
Она плачет.
— Спасибо тебе, Фрэнни.
— За что?
— За то, что ты рядом.
— Как же иначе? Мы же клятвы приносили.
Она поднимает руку, но сил дотянуться до меня не хватает. Тогда я сам укладываю ее руку между своих ладоней и подношу к губам. Пальцы холодные и восковые. На них капают слезы.
— Не вини себя! Не надо! Я была с тобой счастлива. Столько лет счастья…Свяжись с Гвен утром. Она займется похоронами.
Как она может так спокойно об этом говорить?!
— Любимая, я не готов попрощаться.
Я не свожу глаз с ее лица, подсвеченного желтым. Кэти спокойна, даже отрешена.
— Ты должен. Ты справишься. После похорон ты будешь свободен. Не мучай себя. Найди женщину под стать, родите с ней детей, а я стану хорошим воспоминанием.
— Как я могу?
— Ты будешь счастлив. И та девочка…его блондинка. Если она такая же жертва, помоги ей.
Я кладу голову ей на живот, а она гладит меня по голове. Я почти не чувствую прикосновений.
— Я тебя люблю, — говорю я, поднимаясь.
— И я тебя, но мне уже пора.
Я пальцами ломаю каждую таблетку пополам, кладу ей в рот и даю запить, осторожно наклоняя стакан. Кэти глотает, а я жду, пока она откроет рот для новой порции. На десятой таблетке молоко заканчивается, а ее взгляд затуманивается. Я сажусь рядом, обнимаю ее, поудобнее устроив в гнезде собственных рук. Она такая маленькая и невесомая. Заснула. Проходит минут десять, и я надеваю ей на голову пакет. Он немного запотевает в районе рта и носа. Я наблюдаю за колыханиями целлофана, пока они не прекращаются. Тогда я снимаю пакет и проверяю пульс на сонной артерии. Ничего. Я беру ее зеркальце и подставляю под нос, чтоб удостовериться, что все кончено.
Это конец. Я рад, что ей не больно. Но что мне делать с собственной болью и чувством вины? Я беру Кэти на руки, прижимаю к себе и баюкаю как ребенка. Ее тело стало невыносимо тяжелым.
— Прости меня, — шепчу я. — Простите меня, все вы!
Свеча догорает, и мы погружаемся в кромешную темноту.
Эпилог
Митчелл
В голове не осталось больше никаких мыслей, кроме тех, что о ней. Я подвел Бекки. Позорно бежал, как давно намеревался. Не поговорил с ней, ничего не объяснил, а главное, не попросил, откреститься от меня как от самого страшного ночного кошмара. Не убедил притвориться жертвой. Притвориться? Она в каком-то роде была моей жертвой. Выжившая. Я совратил ее, испортил, и теперь моя пылкая, верная Бекки кричит во весь голос, что была моей сообщницей. Нет, не была. Просто попала под больное влияние.
От такой, как она, можно было уйти только так. Молча и без прощальных записок. Если бы я сказал ей хоть слово, Бекки бы опять заставила меня остаться. Слезы, поцелуи, ее податливое тело в моих требовательных руках. Все бы пошло по новому кругу. Впрочем, познав ее однажды в полной мере, я бы уже не смог быть с другими.
Я сижу в комнате для свиданий. Понятия не имею, зачем меня сюда привели. Мне запрещены свидания и любые контакты с прессой. Оно и к лучшему. Меня некому навещать, кроме Алекс. И я не знаю, как бы смог посмотреть ей в глаза.
Раздается сигнал, массивная дверь открывается и в комнату входит Малленс. Тот неудачник, который все не мог меня поймать. Тот с кем, я заключил сделку, условия которой не соблюдаются.
— Недолго осталось, — говорит он, усаживаясь на стул.
Недолго. Неделя до «веселой» прогулки длиною в милю. Я примирился со смертью. Я уже и так мертв без Бекки. Но вот ее все еще можно спасти.
— Вы обещали, детектив Малленс, что ей не будет предъявлено обвинений. Я подписал все и показал, где тела, но Бекки все еще светит десять лет тюремной жизни. Я хочу поговорить с агентом Джонсом.
— Я тут как раз, чтоб поговорить о дальнейшей судьбе мисс Холлоуэй. И после того как ты все подписал, она совершенно не волнует агента Джонса. Чтоб с нее сняли все обвинения, Ребекка должна отказаться от показаний.
— Против нее нет прямых улик. Да и косвенных тоже нет.
— Хочешь начистоту? Ты тянешь ее на дно, Блейк. Присяжные видят ее через призму твоей мерзости. Пока она так отчаянно ассоциирует себя с тобой, едва ли они увидят в ней жертву, коей Ребекка, по сути, и является. Они устроят ей показательную порку.