— Неужели вы полагаете, баронесса, что на нашей обязанности лежит поддерживать вечный мир? Конечно, это была бы прекрасная миссия, но, к сожалению, неисполнимая. Мы призваны только поддерживать интересы государства, которому служим, и царствующей династии; признаны препятствовать уменьшению их могущества и добиваться возможного преобладания, зорко охранять честь страны и мстить за причиненный обиды…
— Иными словами, — перебила я: — действовать по правилам войны: как можно больше вредить врагу, т. е. всякому иноземному государству, а когда начнется раздор, все время настойчиво утверждать, что правда на вашей стороне, хотя бы сами вы были убеждены в противном, не так ли?
— Ну, конечно…
— И стоять на своем до тех пор, пока разъяренные противники не потеряют терпения и не начнут драки? — дополнила я. — Но ведь это отвратительно!
— Да какой же иной исход найдете вы? Как же иначе решать международные споры?
— А как решаются процессы частных лиц в благоустроенном обществе.
— Путем суда. Только народы ему не подчиняются.
— Как и дикари, — подоспел мне на выручку доктор Брессер. — Ergo народы еще недостаточно цивилизованы и своих взаимных отношениях и, разумеется, пройдет еще много времени, прежде чем будет учрежден международный третейский суд.
— До этого никогда не дойдет, — вмешался мой отец. — Есть вещи, которые можно решить лишь с оружием в руках, но никак не с помощью судебного кодекса. Да если б и можно было учредить такой третейский суд, то сильнейшие государства не станут прибегать к нему, как делают и дворяне, получив личное оскорбление. Они ведь не затевают между собою процесса, а прямо шлют друг другу секундантов и дерутся на честном поединке.
— Но ведь и дуэль — варварский, безнравственный обычай.
— Однако вам не удастся отменить его, доктор.
— По крайней мере, я не стану одобрять его, генерал.
— А что скажешь ты, Фридрих, — продолжал отец, обращаясь к своему зятю. — Пожалуй, ты также держишься того мнения, что, получив пощечину, следует подать жалобу в суд и взять с обидчика пять флоринов штрафа за оскорбление действием?
— Я не сделал бы этого.
— А вызвал бы противника на дуэль?
— Само собою разумеется.
— Ага, доктор! Ага, Марта! — с торжествующим видом воскликнул мой отец. — Что, слышали? Даже Тиллинг, хотя он не любит войны, стоит за дуэль.
— Стою за дуэль? Этого я не говорил. Я сказал только, что в данном случай прибегнул бы к дуэли — как мне и довелось уже два раза в жизни, ведь ходил же я много раз на войну и пойду опять, как только представится случай. Я подчиняюсь законам чести, но отсюда еще не следует, чтобы они соответствовали моему нравственному идеалу в том виде, в каком существуют у нас в настоящее время. Мало по малу, когда этот идеал сделается господствующим, и законы чести изменятся; во-первых, оскорбление, полученное незаслуженно, будет пятнать не обиженного, но обидчика; во-вторых, и делах чести люди перестанут прибегать к кровавому мщению; этот обычай так же уничтожится, как фактически уничтожен теперь в цивилизованном обществе всякий самосуд за другие преступления. Но до тех пор…
— Вам придется долго ждать, — перебил мой отец. — Пока существует дворянство…
— Оно также не вечно, — заметил доктор.
— Ого, вы мечтаете об уничтожении знати, г-н радикал? — воскликнул мой отец.
— Феодальной? Конечно, «феодалы» не нужны будущему. Но тем более нужны благородные люди, — подтвердил Фридрих.
— И эта новая порода людей будет молча глотать пощечины?
— Она совсем не будет давать их.
— И не станет защищаться, когда соседнее государство пойдет войною?
— Тогда государства не подумают нападать на своих соседей, как теперь соседние помещики не думают делать набегов на наши усадьбы. И как теперь владелец замка не имеет надобности содержать шайки вооруженных слуг…
— Так и государство будущего станет обходиться без регулярного войска? Но куда же тогда денетесь вы, господа подполковники.
— А куда девались рыцари и латники?
Таким образом, у нас опять возник старинный спор и продолжался некоторое время. Я жадно ловила каждое слово Фридриха. Мне было бесконечно отрадно слушать, как он твердо и уверенно отстаивал принцип высшей нравственности. Я восхищалась своим мужем и мысленно дала ему самому почетный титул, которым он в начал, разговора заменил звание дворянина — «благородный человек!»
III
1864-й год