— Принес? — спросил Стив нетерпеливо.
— Не могу найти, — развел руками хирург.
— Это несносно. Больше я тебе ничего не дам из своей библиотеки. Потерять уникальную книгу! Знаю твою привычку: бросаешь все куда попало.
— Уверяю тебя, она никуда не денется. Я переверну весь дом.
— Вы говорите о маленькой желтой книжке? — тихим голосом спросил мальчик. — Еще на корочке чернильное пятно?
— Да, о ней, — удивился Глоб и снова взглянул на больного.
— Она в ванной комнате.
— В ванной комнате? Не может быть. Как она туда попала?
— Позавчера или еще раньше ваш сын фотографировал…
— Это было во вторник, три дня назад, — уточнил Диман.
— Может быть, — согласился мальчик. — Так вот, он подкладывал книжку под увеличитель, а потом швырнул ее за ванну. Она там.
— Чепуха. Я отлично помню: у Тома в тот день никого не было. Если даже он и брал книгу, никто этого не мог видеть.
Мальчик пожал костлявыми плечиками и ничего не ответил.
— Вот что, Глоб, раз Пати говорит, за ванной — можешь не сомневаться, она там.
…Глоб Диман с шумом влетел в кабинет Бравина, положил перед ним книгу на стол и, недоуменно разведя руки, посмотрел на стул, где полтора часа назад сидел Пати Стен.
— Представь себе: она была именно за ванной. Я выпорю Тома. Но объясни, что за мистификация, как твой пациент мог угадать? Точнее, где он встречал моего Тома? Ясно: тот рассказал ему все.
— Этот пациент, Пати Стен, содержится в клинике больше месяца и ни с кем не встречается, кроме меня и сестры Анны Полон.
— Ты просто решил поморочить меня?
— Нет. Этот мальчик может видеть то, чего никто не видит. Если захочет, он может увидеть то, что происходит в другом месте, или то, что происходило в прошлом: день назад, сто лет назад…
— Довольно, довольно, — рассмеялся Глоб. — Твой пациент может рассказать, как протекала битва при Аустерлице, раскроет тайны строительства первых пирамид, от него мы, наконец, узнаем, где искать Атлантиду… Это просто необычайное совпадение. Он сказал: за ванной — первое, что пришло ему в голову, а я вот теперь буду гадать, как он узнал.
— Можешь не утруждать напрасно свой ленивый мозг. Я сказал правду. Этот мальчик умеет видеть то, чего другие не видят.
— Он может предсказать мое будущее?
— Нет, — серьезно ответил Бравин. — Будущее он не видит, только прошедшее. Вероятно, в скором времени он научится читать мысли на расстоянии — это возможно.
— Послушай, Стив, говорю по-дружески: не пора ли тебе самому пройти курс лечения «жидкостью Бравина»? — Диман резко оглянулся, словно ожидал увидеть кого-то позади себя. — Черт, мне почудилось, будто на меня смотрят из-за спины. Это твой дурацкий кабинет виноват — конюшня, а не кабинет. Неудивительно, что ты начинаешь верить в сверхъестественное.
— Прибереги свое остроумие. Ты мне нужен для другого. Сядь спокойно и прекрати шутки. Лучше тебя никто не сделает этой операции.
— Операции?
— Да. Необходима операция.
Диман выразительно повел взглядом на дверь.
— Вот именно, ты угадал: операция этому мальчику. Ее сделаешь ты. Я сказал правду: он видит то, чего мы с тобой не видим. Мы можем отнести это к сверхъестественным явлениям. Вначале я так и подумал, но потом стал искать объяснение и, мне думается, нашел.
— Ты научился объяснять сверхъестественное?
— Перестань. Сколько у человека чувств?
— Хм… В школе, помнится, речь шла о пяти.
— Обоняние, осязание, вкус, слух, — перечислял Бравин.
— Ну, и зрение, — раздраженно подсказал Диман. — Уверяю тебя, я помню все пять.
— Да. Не сомневаюсь. Когда учились, ты только и делал, что запоминал, ты никогда не размышлял. Тебе было наплевать, почему не четыре, не шесть, а именно пять.
— Что с тобой сегодня? Может, в самом деле ввести в кровь «жидкость Бравина»? Очень успокаивает.
— Прекрати свои шутки!
— Но шучу не я, а ты. Ну хорошо, молчу.
Диман умолк под требовательным взглядом Бравина.
— Мы знаем людей, у которых не пять чувств, а меньше, — продолжал Стив, — слепых, глухих, людей с притупленным или потерянным обонянием, лишенных вкуса. Но нам и в голову не приходит, что может родиться человек не с пятью чувствами, а с шестью.
— Что же это за чувство — шестое?
Бравин нахмурился, ему не нравилась улыбка Глоба.
— Есть живые организмы, у которых чувств меньше, чем у нас. Есть даже с одним чувством — осязанием. А сколько живых организмов не видят и не слышат? Они познают мир всего только через три, два и даже через одно чувство. Познают относительно, они не могут анализировать и обобщать свои наблюдения. Чувства нужны им только затем, чтобы приспособиться к окружающей среде. А есть организмы, получающие из внешнего мира информацию, которую не улавливает человек. Летучие мыши слышат ультразвук. Однако летучие мыши не знают окружающий мир лучше человека. Причина та же: они не способны мыслить. Не натыкаться в темноте на препятствия — вот все, что смогли они извлечь из своей необычайной способности. А ты никогда не задумывался, почему у живых организмов нет органа чувств, принимающего сигналы электромагнитных колебаний?