Я как раз дежурил на контрольном табло, и меня вызвали в больницу. Следователь спросил, можно ли Брюхановского ненадолго пустить в лабораторный зал. Я позвонил шефу на квартиру. Он разрешил, но при условии, что вместе с ними в зале буду находиться я. Следователь не возражал.
Мы вошли в здание института по запасному ходу. Рабочий день кончился, в коридорах и лабораториях было пусто.
Брюхановский с усилием передвигался при помощи трости, но от моей помощи отказался. Мы со следователем чуть замешкались, я рассказывал ему о хитроумной системе безопасности внутри лабораторного зала и в коридорах. Неожиданно Брюхановский бросил трость и, прихрамывая, пустился бежать по коридору. Его шаги гулко раздавались в пустом здании.
— Стой! Стрелять буду! — крикнул следователь и выхватил пистолет.
Брюхановский не остановился. Он ворвался в лабораторный зал и заперся изнутри. Только тут я сообразил, какую скверную оплошность мы допустили. Мы стояли перед стальной дверью, неприступной, как ворота средневекового замка. Я позвонил Брюхановскому. Он взял трубку.
— Извини, Виталий, я вынужден был так поступить, — сказал он. — Мне нужно провести один опыт, а вы не дали бы. Прежде чем откроете дверь, я закончу опыт. Больше не звони — я не буду снимать трубку. Всего хорошего.
Я начал ругать его, но он уже не слушал. Пришлось сообщить шефу. Я получил нагоняй и поехал на центральную базу за Элбатом.
Пять часов ушло только на составление задания Элбату. На помощь я вызвал троих программистов да еще шеф приехал. Мы записали уже использованные шифры, среди них особо отметили те, которые устанавливал Брюхановский, и запрограммировали ситуацию. Это было самое сложное. К тому же у нас не было уверенности, что сами мы понимаем ее правильно. К шести часам вечера следующего дня Элбат выдал сто двадцать предположительных вариантов шифра. Проверить их было уже делом пятнадцати минут.
Как раз в это время произошла вторичная кража энергии. Все случилось так же, как в ту субботу: на полминуты по всему энергокольцу упала мощность — погас свет, выключились установки. Исчезли все запасы на трансформаторных подстанциях и вторично опустели энергозапасники института. Но тогда в коридоре перед запертой дверью мы еще ничего не знали, думали, свет погас только у нас.
Элбат не ошибся: одно из ста двадцати пятизначных чисел, названных им, оказалось верным — стальная дверь беззвучно открылась.
Брюхановского в лабораторном зале не было — решительно никаких следов от него. Биокамера — так называл он свой ящик, опутанный проводниками — была пуста. Кроме Брюхановского, никто из нас толком не представлял назначения биокамеры. В институте было заведено правило: каждый, помимо главной темы, над которой работала его группа, мог проводить собственные опыты. Индивидуально Брюхановский занимался биотелетрансформацией. Что это за гибрид, никто из нас не знал. Вообще эту его биокамеру мы как будто только теперь увидели. Мы думали, Брюхановский укрылся в ней, но она тоже была пуста.
Следователь приходил к нам еще несколько раз, расспрашивал каждого. Его все интересовал вопрос: возможно ли каким-нибудь способом уничтожить человека так, что от него не останется и следа. Витя Скляр придумал пять способов полного уничтожения живых тканей, но, увы, в любом случае у него оставалось немного неорганического вещества.
— Если применить высокие температуры — эту горстку пепла можно превратить в пар, — настаивал Витя на своих способах.
Больше следователь не приходил в институт, видимо, они поставили крест на этом деле.
Примерно через неделю в ящике своего рабочего стола я обнаружил тетрадь, исписанную торопливым почерком. Почерк принадлежал Брюхановскому — никто, кроме него, не делает таких острых углов у букв «д» и «у» и не опускает книзу по правому полю листа концы строк — они у него висят, как бусы.
На первом листе было написано краткое обращение ко мне:
«Виталий Николаевич!
Убедительно прошу вас сохранить эту тетрадь до моего возвращения. Все, что случилось с нами, я описал в ней. Если через полгода мы не вернемся, можете показать мои записи Геннадию Андреевичу и вообще кому угодно».
Я ждал ровно полгода. Когда человек надеется на твою честность, обмануть его невозможно. Шеф посмотрел на это дело иначе: мне крепко досталось от него за то, что я не показал ему записки Брюхановского сразу.