Я не мог удержать ярость, я поднял меч.
Лубиний распрямил грудь.
— Трус, — прошептал он тихо. — Только трус способен ударить безоружного.
С бешеной силой вонзил я меч. Потом еще и еще. Лубиний лежал поверженный, а я продолжал истязать его мертвое тело. Я жалел только об одном: он не мог больше чувствовать боли от моих ударов.
Факелы в руках стражников дрожали, пламя кидало наши тени в разные стороны.
Липцефий остановил мою руку.
— Лживый пес стал падалью, — сказал он.
Я очнулся от гнева и увидел растерзанного Лубиния. Без сил опустился на стул. Липцефий приказал стражникам выйти.
Меня морозило, я не мог унять дрожи в ногах. Хуже всего, что факелы освещали меня, и Липцефий видел мою слабость. Я ничего не мог поделать с собой, меня продолжало трясти. Меня назовут убийцей безоружного. Даже Властителю не захотят простить этого. По законам страны я должен объяснить свой поступок собранию старейшин. Они либо осудят меня, либо оправдают, если я докажу, что мною двигал справедливый гнев.
Силой можно заставить старейшин признать меня невиновным, но не в их власти оправдать перед народом убийцу безоружного человека.
Я сидел совершенно подавленный и уже не пытался унять дрожь.
— Мы погибли, — прошептал я.
— У нас есть время: еще никто ничего не знает, — сказал Липцефий.
— Мы погибли, — упрямо шептал я.
Липцефий убеждал меня, словно младенца, он твердил одно и то же:
— У нас есть время: еще никто ничего не знает.
— Что ты предлагаешь? — спросил я.
— Кроме нас двоих и четверых стражников, — шептал Липцефий, — никто ничего не знает. Я прикажу им отнести труп на окраину. Вооружившись, мы будем идти следом. Я покажу, где бросить Лубиния, и мы сразу убьем стражников. Нас двое, но они не ждут нападения, и мы справимся с ними. Завтра вместе со старейшинами ты, Властитель, станешь скорбеть о гибели своего лучшего друга Лубиния. Пусть суд старейшин приговорит убийц Лубиния к смерти.
— Убийц? — переспросил я.
— Убийц, — прошептал он. — Я разыщу их, чего бы это ни стоило.
Я слушал кровавый его шепот и понял, что снова спасен — спасен Липцефием.
На другой день я созвал старейшин.
Все уже знали о злодеянии. Глашатаи, разосланные Липцефием по стране, разносили траурную весть.
Я сидел на троне, скорбно опустив голову, и слушал, как сдержанно рокочет собрание. У меня не было силы поднять лицо, но все же я одолел временную слабость.
— Великие старейшины, — произнес я в наступившей тишине.
Собрание замолкло, все уставились на меня, от их взглядов мороз пробежал по моей спине.
— Печальное известие сразило нас, — продолжал я, повысив голос. — Позорное, подлое убийство нашего общего друга жаждет отмщения. Клянусь: пусть ум мой не знает покоя, пока рука не покарает убийц.
Услышав слова государственной клятвы, старейшины встали. Сотни голосов под сводами зала повторили:
— Пусть ум мой не знает покоя, пока рука не покарает убийц!
Моя речь была короткой. Я сказал, что в стране вводится тревожное положение. Пусть старейшины будут на своих постах. Пусть каждый пятый мужчина будет вооружен и не спит ночью.
Когда я распустил собрание, пришел Липцефий.
— Вот список подозреваемых в заговоре, — сказал он.
— Ты собирался еще показать мне список голосовавших вчера против меня, — напомнил я ему.
— Он совпадает со списком изменников, — сказал Липцефий.
— Действуй, — приказал я.
Он удалился, почтительно пятясь. Этого не было еще в обычае. Я понял: он боялся повернуться ко мне спиною. Он был прав: я подумывал, не всадить ли копье между его лопатками — слишком он много знал. Теперь бы я обошелся и без него: машина была уже пущена в ход.
Дальнейшие события развивались быстро. Тридцать старейшин были арестованы по обвинению в убийстве Лубиния и Бреттия. Бреттия они отравили. Жестокая мудрость Липцефия подсказала ему верный ход: старика нельзя было обвинять в убийстве Лубиния — этому никто бы не поверил. Поэтому он стал жертвой заговорщиков.
Обвиненных в государственной измене полагалось судить на собрании старейшин, но ввиду чрезвычайного положения пришлось отменить этот закон: среди старейшин могли оказаться еще не раскрытые предатели, а лица, обвиненные в преступлении, на суде поневоле раскроют много важных государственных тайн. Дела изменников разбирали назначенные мною трое судей. Старшим был Липцефий.
Все арестованные сознались в совершенных злодеяниях и были преданы казни.
…Теперь, когда власть моя упрочилась, я чаще стал задумываться о возможности новых измен. Я приказал прорубить в стенах купольного зала проход в подземелье. Если мне понадобится бежать, потайные ходы приведут меня на берег моря, где всегда наготове стоит снаряженное судно.