— Вот так сюрприз.
Эдвард медленно развернулся, и на миг потерял дар речи. На Саттон было одето красное платье и ее прическа была высокой, дополненная шиньоном брюнетки, духи должно быть были по-прежнему Must de Cartier. Но поразило его не это. На ней были рубины, которые он ей подарил.
— Я помню эти серьги, — тихо сказал он. — И эту брошь.
Своими длинными пальцами она дотронулась до мочки уха.
— Я все еще люблю их.
— Они по-прежнему идут тебе.
Van Cleef & Arpels набор — бирманских прекрасных бриллиантов. Он подарил ей, как только она стала вице-президентом корпорации «Ликеро-водочные заводы Саттон».
— Что случилось с твоей щиколоткой? — спросила она.
— Судя по тому, что ты надела сегодня красное, ты собираешься говорить о УЧ, — Университете Чарлмонт. Вперед Орлы. И Нахрен Тигров. — Стипендиях? Или расширении стадиона Папы Джона.
— Итак, ты не хочешь говорить, почему ты хромаешь на одну ногу.
— Ты… прекрасно выглядишь сегодня.
Саттон снова потеребила сережку, потом прошла немного вперед. Платье было, скорее всего от Кельвина Кляйна, от maison de haute couture, не массового производства, его струящиеся линии были настолько гладкими, настолько элегантными, что от женщины невозможно было отвести глаз.
Она прочистила горло.
— Я не могу представить, что ты пришел поздравить меня.
— С чем? — спросил он.
— Не обращай внимания. Так зачем ты здесь?
— Мне необходимо, чтобы ты исполнила обязательства по кредиту под недвижимость.
Она выгнулась бровь.
— О, на самом деле. Это явный прогресс. В прошлый раз, когда мы говорили об этом, ты потребовал, чтобы я разорвала договор в клочья.
— У меня есть номер счета для перевода.
— Что изменилось?
— Куда ты хочешь мне отправить информацию о состояние счета?
Саттон скрестила руки и прищурилась.
— Я слышала о твоем отце. Сегодня в новостях. Я не знала, что он совершил… прости, Эдвард.
Он позволил ее словам повиснуть в воздухе. Здесь он ничего не мог поделать, он не собирался говорить о смерти отца, тем более с ней. И в тишине, он ощупывал глазами ее тело, вспоминая, каково это прикасаться к ней, представляя, как он встал рядом и зарылся в ее волосы, чувствуя их запах, ее кожу… только на этот раз, он знал, что это была она.
Боже, он хотел ее обнаженной, вытянувшейся перед ним, чувствовать ее гладкую кожу и слышать стоны, когда он накрывал ее собой.
— Эдвард?
— Ты выполнишь условия кредита под недвижимость? — нажал он.
— Иногда помогает, стоит только поговорить.
— Итак, давай обсудим, куда можно перевести десять миллионов.
Шаги в коридоре заставили их повернуться.
И что вы думаете? В богато украшенном арочном проеме показался сам губернатор.
Губернатор Дэгни Бун, да, потомок настоящего Дэниела, и у него было такое лицо, которое спокойно могла быть на двадцати долларовой банкноте. Несмотря на свои сорок семь, у него было полно волос, естественно, темных, тело, отточенное часами игры в теннис, и в нем чувствовалась сила человека, который только что выиграл свой второй срок с большим отрывом. Он был женат на своей школьной подруге в течение почти двадцати трех лет, имел троих детей, но четыре года назад его жена умерла от рака.
С тех пор он был один, насколько было известно общественности.
Он взглянул на Саттона, но взглянул ни как политик. Его взгляд задержался чуть дольше, словно он с каким-то трепетом наслаждался ее видом.
— Так это свидание, — протянул Эдвард. — С полицией, как сопровождение. Как романтично.
Бун вскользь глянул… и глазам своим не поверил, словно он не признал Эдварда.
Игнорируя его насмешку, Бун шагнул вперед с протянутой рукой.
— Эдвард. Я не знал, что ты вернулся в город. Мои соболезнования по поводу смерти твоего отца.
— Только часть меня вернулась, — произнес Эдвард, все же пожимая руку, только лишь потому, чтобы потом не выслушивать упреки Саттон. — Поздравляю с победой в ноябре. Снова.