Потом пришло жуткое известие: у Вивы обнаружили застарелый неоперабельный рак.
Дни ее сочтены.
Антон привычно схватился за телефон.
— Остановись! Кому ты собираешься звонить?! Неужели не ясно — в медицине для него нет закрытых дверей.
— Да? Пожалуй. Ну а если за границей? В Штатах, по-моему, как-то с этим справляются.
Он был не слишком уверен.
И не слишком упорствовал — можно сказать, сдался сразу.
Так не похоже на Антона!
Собравшись с силами, я решила позвонить Виве сама.
— Да, — сказала она новым — глухим, бесцветным — голосом, — это конец. И не вдруг вовсе. Мне уже полгода делают химиотерапию, мы, как ты понимаешь, предпочитали до времени не распространяться. Теперь уже все ясно. И скрывать нечего.
— Можно я приеду?
— Нет.
Она говорила по-прежнему глухо, негромким, лишенным интонаций голосом, но «нет» прозвучало очень жестко.
В груди у меня похолодело: у Вивы были все основания так говорить со мной.
Ни к чему прикрываться хитрыми Антоновыми манипуляциями. Мне-то их сущность всегда была ясна.
Однако ж не воспротивилась, не пресекла, не поступила по крайней мере по-своему. Не стал бы он, в конце-то концов, вязать по рукам, не заковал бы в кандалы, вздумай я самостоятельно поддерживать прежние отношения с Надебаидзе.
Пауза длится недолго, Вива будто читает мысли.
— Не обижайся, не относи это лично к себе. Я сейчас… В общем, никого не хочу видеть, вернее — не хочу, чтобы меня видели такой. И не звони сюда больше, пожалуйста. Мне тяжело говорить. Прощай, я желаю тебе счастья. Если получится.
Не дожидаясь ответа, она положила трубку.
И я в оцепенении долго слушала короткие гудки отбоя, не в силах пошевелиться и даже вздохнуть полной грудью.
«Если получится», — сказала Вива.
Сказала так, будто все про нас с Антоном ей было известно.
Все — досконально.
Потому и сомневалась в том, что получится.
Для меня это было откровением.
Виву я любила и доверяла ей по-женски много больше, чем доктору.
Однако его считала всегда более прозорливым. И — откровенно говоря — всегда побаивалась, что наша тайна однажды откроется ему, если уже не открылась.
Тогда…
Собственно, я слабо представляла себе, что случится тогда, одно, однако, знала совершенно точно: он не станет молчать, не пощадит Антона.
Что мне было до этого за дело?
Не знаю… До поры я не хотела терять Тошу, ибо чувствовала интуитивно — до поры мы можем существовать только вместе.
Теперь выходило, что именно Вива откуда-то знала все.
И молчала?
Это плохо укладывалось в голове, несколько дней я пребывала в тяжелых раздумьях. Путалась, сбивалась на эмоции, тонула в смутных предположениях — логика ускользала.
Но постепенно успокоилась.
Антон — будто учуял неладное: подвох или скрытую угрозу — неожиданно поволок меня отдыхать на далекие острова, бросив — определенно рискуя — неотложные дела в Москве.
Совершенно не в его духе.
Там, под пальмами, в ленивом, расслабляющем течении раскаленной жизни я в самом деле успокоилась.
Загадочное «если получится» показалось всего лишь всплеском пессимизма, вполне объяснимого в настроении человека, стоящего на краю могилы.
Там же, под пальмами, настигло нас известие о смерти Вивы.
— Полетим?
Антон выжидающе смотрел на меня, явно не желая принимать решение, а вернее — явно не желая никуда лететь. Притом стремясь избежать упреков.
Впрочем, он, похоже, был уверен во мне, иначе не рискнул бы передоверить.
И вопросов задавать не стал — без труда отыскал бы пару-тройку веских причин, делающих полет невозможным.
Я тянула, пытаясь определиться, на душе было погано.
Но лететь в самом деле не хотелось.
— А успеем?
— Считай. Девять часов до Европы. Вены, скажем. Или — Лондона. Куда — ближайший рейс. Оттуда — еще около трех — в Москву. Если будут билеты и вообще… Короче, клади сутки.
— Двое. Сегодня мы уже не улетим.
День действительно клонился к вечеру. Европейские рейсы прибывали в маленький островной аэропорт утром, отчаливали — сразу после обеда.
— Да, об этом я не подумал. Значит — двое. Можем не успеть. Определенно не успеем.
По существу, это был заговор.
Безмолвный внутренний заговор.
Слова были не нужны, ибо оба чувствовали в этот момент одно и то же, однако ни один не желал в этом признаться.
Оба надеялись незаметно переступить болезненный рубеж и почти поверили в то, что переступили.