Он окончательно заплутал в своем множественном красноречии.
Официальную часть встречи — по всему — пора завершать. Неофициальной, впрочем, не планируется. Главное — заполучить повесть.
Или — роман.
Там будет ясно: печатать — не печатать. Поживем — увидим.
А точнее — почитаем.
Через полчаса я покидаю издательство.
Рукопись — при мне. Тонкая — страниц тридцать — папка с допотопным шнурком вместо застежки.
Четвертушка стандартного листа наклеена снаружи. На ней — крупным жирным шрифтом — имя автора, название романа.
Не верю глазам. Не замечаю ничего вокруг.
— В офис?
— Домой.
И — все.
Погружаюсь.
Часть вторая
ЛЕСТНИЦА
(семь снов, приснившихся напоследок)
Дело, разумеется, было ночью, потому что я не имею дурного обыкновения спать днем.
Если только не пьян мертвецки. Такое случается, но, хлебнув как следует, я не вижу снов.
Ночь — другое дело.
Я никогда не верчусь во сне, как некоторые. Лежу смирно, аккуратно до самого пробуждения.
Зато душа свободна. И уж она-то — можете поверить — не задерживается под одеялом. Любит — бродяга — гулять по миру, заводить разные приятные знакомства с такими же, как она, блуждающими душами.
Этой ночью стало душе моей отчего-то неловко. Вроде утратила прежнюю легкость. Хотела пуститься в странствование, не стремясь никуда определенно. Но не смогла. Будто что-то мешало. А вернее — звало.
Незадача, однако! Столько лет беззаботно фланировала во вселенском пространстве, и вдруг появилось желание отправиться куда-то, в точно указанное место.
Но загвоздка-то заключалось именно в том, что никем ничего указано не было.
Что-то смутное, где-то вдали, возможно — на востоке, но вполне может быть — на юге. Запад тоже не исключается. И север — если призадуматься.
Поди разберись.
Заволновалась душа, но решила все же не отказывать в привычном. Пустилась в путь. Без особой радости, впрочем. Скорее, в тревоге.
Так бывает. Собираешься, к примеру, в обычную дорогу. На отдых. Или — в какие гости. Или — просто прошвырнуться в чужих краях. Ничего необычного. Ездил сто раз, летал, даже плавал. И вдруг накатывает тревога. Начинаешь дергаться беспричинно, оглядываться по сторонам. То ли — караулят, притаившись в толпе. То ли — пытаются предостеречь добрые поводыри по жизни. Настроение уже совсем не то.
Но все равно отправляешься в путь. Чтобы, к примеру, не прослыть мнительным идиотом.
Вот и она — отправилась. А тревога росла.
Мне приснился отель.
Маленький, уютный, недорогой — в центре города, залитого мерцанием огней, дорогим вином и дешевой любовью.
Был уже поздний вечер, и ночь совсем не за горами, и публика в lobby-bar расслабленная вполне. Красивые женщины, между прочим.
И вроде бы — джаз: негромкий, хриплый саксофон — «Опавшие листья» Владимира Косма.
Янтарный Scottish в тяжелом стакане. Двойной, разумеется.
Сигаретный дым стелился по головам, подрагивал в полутьме серебристый зев саксофона.
Он появился неожиданно. Ниоткуда. Словно сгустился прокуренный полумрак, сплелись загадочно сизые клочья дыма. Из них возникла человеческая фигура.
Вполне реальная на первый взгляд.
А на второй — если присмотреться как следует — тоже какая-то дымчатая. Серая, невнятная, зыбкая.
Может, так.
Но вполне вероятно, совсем иначе.
Нормальный мужик. Ну, не слишком яркой наружности. Что ж с того? Таких, между прочим, большинство вокруг.
Волосы — бобриком, аккуратным, неброским и таким коротким, что не разобрать цвета, — кожа на черепе зато просвечивает очень отчетливо. Потому, может, что волосы светлые? Или — седые? Черт его знает!
А лицо молодое. Вернее, не старое. Потому что откровенно старое — всегда заметно. Юное, впрочем, тоже. С вызывающим таким румянцем. Где мои семнадцать лет?
У того странного типа, что материализовался в полумраке, лицо было не старым, но и не молодым. Нормальное совершенно лицо, без особых примет — нос ровный, глаза небольшие, рот стандартный, скулы симметричные, лоб покатый.
Надо ли говорить про одежду? Впрочем, если бы и надо — ничего определенного сказать не могу. Нечто приличное. Но не более того. Вроде спокойного серого цвета, а может, и не серого вовсе.
Он заговорил.