А заснуть — не могу.
Однако — за полночь зашло — забылся.
Душа к тому времени чуть не изошла в ожидании. Потому как колбасило ее, душу, ничуть не меньше моего.
Тошно было, но надеялась. Были все же кое-какие основания. Смутные догадки. Вдруг разъяснится именно этой ночью?
Ничегошеньки, однако, не разъяснилось. Совсем наоборот — запуталось еще сильнее.
Снова был бар, прокуренный и тесный. Заунывный напев саксофона. Звон посуды, женский смех.
Все — как прежде.
Однако не все.
Я устал.
В этом сне, а точнее, по условиям этого сна… Так бывает, не правда ли? Видится что-то определенное, что в реальном мире имеет четкое назначение, хорошо известные границы во времени и в пространстве. Но во сне возникает условие, вроде правил игры, по которым это вовсе не то и не так, как в жизни. Иначе.
Дети, бывает, играют в похожие игры. Ручка от швабры у них условно считается — конь. Зажал меж коленок и поскакал. Комочек песка — пирожок. Очень, между прочим, естественно подносят к губам и чмокают, будто вкусно. Или вдруг вообразят, что переместились во времени, в прошлые — к примеру — средние века. Затевают междоусобные войны, представляют себя рыцарями Алой и Белой розы. Между прочим, весьма натурально входят в образ и сами, похоже, на время игры верят, что время сместилось.
Называется: понарошку.
Вот и я понарошку, во сне, точно знал, что торчу в этом баре который уж вечер кряду. Никак не второй. И даже не десятый. Может, месяц, а быть может, и два прикован к паршивому месту цепями.
Кандалы ожидания.
Кто-то со знанием дела сказал однажды: самое мерзкое в жизни — ожидание и погоня. Насчет погони — не знаю. Меня, случалось, она увлекала. Что же касается ожидания, прав был неизвестный. Готов подписаться собственной кровью.
Жду. Томлюсь.
Будто знаю, что давешний зыбкий стервец непременно появится здесь, но не знаю — когда. И во что бы то ни стало должен снова увидеть его, расспросить обо всем основательно. Разобраться, наконец, в чертовщине, которую нес.
Тошно мне. Но сижу, караулю.
Ненавижу Косма, и «Опавшие листья», и саксофон, который, тужась нещадно, давит их из себя каждый вечер. Бесконечно.
А я все сижу.
Впрочем, верю: все кончается рано или поздно. Все проходит.
И это прошло.
Только так обернулось, что уж лучше бы не проходило, оставалось как прежде. Сидел бы в проклятом баре, как на привязи, и не знал ничего ни о чем.
Так нет же!
Он появился снова, как и прежде, внезапно и непонятно откуда. Вдруг возник за спиной, кашлянул негромко. Мне бы радоваться — кончилась пытка бессрочным ожиданием. Но, едва заслышав тихий кашель, похолодел.
Он тем временем бестелесной тенью обогнул стол, оказался напротив.
Блеклая наружность, бесцветный голос. Вроде есть человек — и нет человека.
Сплошной фантом.
— А вы тут, собственно, как? Зачем?
— Вас поджидаю.
— С какой бы стати? Вроде — не договаривались.
— Я бы сказал: не договорили. А это не есть хорошо. Не люблю многоточий.
— Ошибаетесь, батенька. Разговор был закончен. Притом весьма определенно. Вы, наверное, засиделись тут после. Приняли на грудь. В лучших традициях. А? Признайтесь, было?
— Ни черта подобного. Я…
Поперхнулся.
Именно так. Любимое местоимение застряло в горле, как кусок горячего мяса, проглоченный целиком.
Была такая история в ранней молодости: пили водку, жарили шашлыки. Умилялись, что «на природе». Природа, прямо скажем, была не ахти, всех-то красот — грязное болотце на городской окраине. Свежим воздухом, однако, шибануло по организму. Жрать хотелось неимоверно. Сизое мясо, пересыпанное скользким луком, едва успело зашипеть над костром. Расхватали самопальные шампуры. Обжигаясь, хватали молодыми хищными ртами, не жевали, спешили набить утробу. Вот и я заглотал здоровенный кусок. Подавился. Шмат горячего мяса проскочил, как говорят, «не в то горло». И застрял. Дыхание перехватило. Откачали меня кое-как. Ощущение было такое… запредельное. Запомнил на всю жизнь.
Теперь — похоже.
Никакого, понятное дело, мяса. Одни слова.
А состояние то же.
Потому что осознал внезапно: ни черта на самом деле не помню. Как закончили вечер с Незаметным? На чем порешили? Когда расстались?
Бермудский треугольник памяти. Пробел восприятия.
Он тихонько сидел напротив. Не смеялся, подлец, хотя имел основания. И даже не ухмылялся. То ли — боялся. То ли — не считал нужным.
— Запамятовали? Ну, не страшно. С кем не бывает. Хорошо, что я — вот ведь — совершенно случайно заглянул. Так, знаете, без определенной цели. Иду, смотрю, место вроде знакомое. Потянуло что-то. Интуиция. Но раз уж свиделись, рад доложить лично: дело сделалось чисто, без осложнений. Как, впрочем, всегда. У меня.