— Какое такое дело?
— Ваше, разумеется. Про другие — уж не обессудьте — умолчу. Профессиональная тайна. Про нее, впрочем, уже толковали.
Помню, как же.
Однако не до того теперь.
Другое зацепило.
— Мое?
— О, батенька! Вы… как бы это сказать… крепче, чем я предполагал. В том смысле, что совсем не так чувствительны. Мне было показалось… Даже начал сомневаться. А вы, оказывается, в состоянии шутить. Так скоро притом. Мои комплименты.
— Вы отвлекаетесь. Итак… Мое дело…
— Ну не ваше, не ваше! Что за охота, помилуйте, цепляться к словам. Не ваше. Вашей покойной супруги.
— Моей покойной… что вы такое несете?!
— То есть как?! Не понимаю. Погодите, вы что же — не получили отчета?
— Какого отчета?
— Моего, разумеется. Детального. Иллюстрированного. Никогда не манкирую документами. Фирменный стиль, если хотите.
Признаться, я обалдел.
Сказать: ошарашен — не сказать ровным счетом ничего. Потрясен — звучит приличнее, но тоже не отражает сути. Вдобавок возмущен.
Потому что чушь была несусветная.
Супруга моя — дама приятная во всех отношениях, однако ж меня это обстоятельство давно не волнует.
И волновало ли, собственно? Не уверен.
Живем, правда, долго. Так вышло… Прибило волной, как мелкую гальку на пляже. Ну и черт бы с ней. Пусть будет. Параллельно.
Всему, однако, есть предел. Безразлична мне тетка. Но не настолько, чтобы не заметить ее кончины. Хоронить — опять же — пришлось бы. Как минимум.
Полный бред.
— Что-то путаете, любезный.
Взглянул странно. Как на умалишенного.
Не удостоил даже ответом.
Указательный палец выпростал вверх, неспешно качнул пару раз в воздухе — аккурат у меня под носом.
Заблуждаетесь, дескать, уважаемый.
В голове творилось невообразимое.
А потом в полном хаосе возникла вдруг простая и ясная мысль: сумасшедший. Он — не я. Все как будто немедленно встало на свои места. Действительно псих.
Я отвел глаза.
Не то чтобы испугался. Просто не люблю смотреть на уродов. Физических, моральных — не суть. Некоторые, напротив, обожают. Есть такая категория граждан. Медом не корми, дай поглазеть на безобразное. Я — из другой породы. Меня воротит.
Отвернулся.
Скользнул глазами по дымному пространству, ничего не замечая. Спроси меня через секунду-другую: кто сидит за соседним столом, едва не соприкасаясь рукавами, — не ответил бы.
Никто, впрочем, ничего не спросил.
Он исчез. Растворился бесшумно.
Но не бесследно.
Маленькая, в пупырышек, салфетка, сложенная аккуратным уголком, белела на краю стола. Я заметил ее сразу и готов был поклясться, минутой раньше ничего там не было.
Странная все же коллизия! Ничего определенного не смог бы сказать про людей. Даже собеседника помнил смутно. А клочок бумаги бросился в глаза, как пульсирующий сигнал тревоги, датчик атомной электростанции.
Такая родилась аналогия.
Еще секунда вроде бы — и рванет.
Была когда-то такая планета… Земля.
Опасливо, двумя пальцами, потянул салфетку. Не рвануло.
Записка была корявой. Кособокие, приземистые буквы с трудом укладывались в слова: «Azay-le-Rideau. Manoir de la Remonière».
Что за хрень такая?
Заболела голова. Тяжеленный кузнечный молот мощно бухнул в висок. Боль немедленно отдалась в затылок. А в висках долбануло снова. Еще раз. И — еще.
Надо ли говорить, проснулся с головной болью. Тупой. Пульсирующей. Монотонной.
Было ясно — надолго. Потому что всерьез.
Прежде должен сказать: он пришел не сразу, этот сон.
Не следующей ночью. И даже не той, что наступила потом.
Увы.
Три безумных дня голова моя раскалывалась, как тыква, по которой размеренно долбили увесистым кулаком.
Дело, однако, заключалось в том, что били изнутри и никак не могли расколоть окончательно.
Говоря по-человечески, было очень больно. Ничего не помогало. Ничего не лезло внутрь — никакие пилюли. И проверенные способы не работали. Плохо мне было, как никогда.
Третья ночь наступила, и я не то чтобы заснул — провалился. Отключился вдруг, неожиданно. И то слава Богу. Хоть так.
Сон приснился тоже какой-то… нездоровый. Ущербный. А вернее — щербатый. Урывками.
Вроде пил сначала в каком-то баре, может — том же, где все началось. Может — другом. Непонятно.