Вижу, что лестница идет дальше, есть — по всему — и третий, но дорогу туда преграждает бархатная колбаска. Упитанный такой шнурок, натянутый поперек ступеней. Для полноты картины не хватает таблички «Private room». Но в том-то и дело, что никакой таблички нет. А я с детства страсть как любопытен, особенно если что-то запретное. Или ограниченное для доступа. Короче, захотелось подняться, осмотреть…
Старушенция тем временем вроде бы навострила лыжи обратно.
— Секундочку, — говорю, — мэм, желательно пройти этот путь до конца.
Она — в непонятку:
— Какой такой путь?
— Да вот, — говорю, — видимо, недалекий. Люблю, знаете ли, чтобы повыше. В penthouse.
Мадам улыбается. Но башкой мотает отрицательно. Шутку, дескать, оценила, но ничем помочь не могу. По причине отсутствия penthouse в нашем отеле.
Но я не унимаюсь:
— Это не страшно. На безрыбье, как известно… Короче, этаж, к примеру, третий меня вполне устроил бы. А если — паче чаяния — имеется чердачное помещение, еще лучше.
— Нет, — отвечает дама. — Никаких чердаков. Этажей всего два.
— Куда же в таком случае ведет лесенка?
И началось.
Нет, я не псих, не маньяк, не упертый осел.
Скажи она: на третьем у нас офис или частные апартаменты, комнаты прислуги — да что угодно, черт побери! — отстал бы мигом. Успокоился и напрочь забыл о том, что проклятая лестница существует на свете.
Так нет же!
Она говорит другое.
Она удивляется совершенно, между прочим, искренне:
— Какая лесенка?
— Да вот эта.
— Не понимаю о чем вы, месье.
Я разозлился.
Глупость вообще действует на меня, как красная тряпка на быка, тем более такая очевидная.
И уж тем более ненавижу, когда мне врут.
А выходило, как ни крути, — или дурачилась старушка, или была просто дура.
— Не понимаете, мэм? Объясню сию минуту.
С такими словами — прыгнул на чертову лестницу.
То есть собирался прыгнуть, занес было ногу, корпус двинул вперед со всей решимостью. Рассчитывал, знаете ли, снести мерзкий шнурок, выдернуть с потрохами.
Не вышло.
Потому что вдруг, ни с того ни с сего, как гром с ясного неба, поразил меня страх. А вернее, ужас.
Словно призрак кого-то, совершенно точно ушедшего, — бледный, с запавшими глазницами — встал на пути. И протянул руку. Тонкую, изможденную вроде. Но — жуткую. Потому как несло от этой руки гнилым духом тлена и холодом могильным. И пот ледяной, трупный проступал на увядшей коже.
Видел я такую руку однажды. И тянулась она ко мне, словно хотела утащить за собой в могилу. Я тогда отшатнулся. Не сумел скрыть брезгливого страха. А та, что стояла на краю, вдруг засмеялась. Тихо и так страшно, что волосы у меня встали дыбом. И спросила:
— Ты уже боишься? Рано.
Я тогда не понял этого «уже». И про «рано» тоже ничего не пришло на ум. Решил: бредит несчастная, заговаривается, потому что отходит.
Она и вправду отошла через пару минут после того, как спросила.
Я и забыл про все, послал Господь такую милость.
Да, видно, не навсегда. На время.
Теперь вспомнил.
Точно. Никакой не призрак, она, покойница, стояла на ступенях. И свечи мерцали у ног. И руку ко мне тянула.
А я — хоть и жутко было, спазм удушливый перехватил горло, в глазах потемнело — на призыв отозвался. Протянул руку.
Так бывает во сне: хочешь крикнуть — не можешь. И напротив — не хочешь идти, бежать, прыгать. Знаешь, что впереди — пропасть, увечье, смерть. Но идешь.
Вот и я. Не хотел, боялся, знал, что последует жуткое. Какая-то небывалая мука. Но рука моя — будь она трижды неладна! — двинулась навстречу ее руке. Медленно-медленно, как в кино. Словно нарочно, чтобы продлить пытку…
Кажется, я заорал нечеловечески.
И все. Оборвалось.
Проснулся в холодном поту.
Следовало бы радоваться: кошмар остался во сне.
Однако ж ни черта подобного.
Потому что на самом-то деле во сне остался маленький замок, кудлатая хозяйка, непонятная лестница, ведущая в никуда, и та, что стояла на ступенях.
А кошмар хищной тварью вцепился в душу и, болтаясь на ней, кровоточащей, просочился в реальный мир.
Ночь пришла, я заснул, а душа моя, оказавшись на свободе, вдруг испытала приступ небывалого страха.
Все сошлось воедино.
Натерпелась, бедолага, прошлой ночью.
Все стояла перед глазами таинственная лестница в старом замке, будь она трижды неладна!
Любопытство разбирало. Непонятно было. Тревожно. Словом, можно сказать: колбасило основательно.