Ту, из замка, будь она трижды неладна!
Неотесанную, каменную, прилепившуюся к такой же шершавой, грубой стене. Узкую, крутую — опасную. Без перил.
Те же свечи в круглых стеклянных плафонах дрожат на ступенях.
Тот же свет — мерцающий, пугливый. Стелется низко.
Замирает сердце, холодеет в груди. Знакомое уже состояние: хочется крикнуть — да не можется. Нет голоса. Пропал.
А по лестнице между тем спускается священник.
Как ни в чем не бывало. Не замечая будто бы несуразицы.
Обыкновенный с виду батюшка. Не сказать, чтоб молодой, но совсем еще не старый. Невысокий. Щуплый. С редкой несерьезной бородкой. В темной рясе. Без головного убора. Тонкие русые волосы аккуратно расчесаны на пробор. Глаза светлые. Смотрят ласково.
— Припозднились вы. Служба закончилась. Или — по делу?
Я молчу.
Собираюсь с мыслями. Хочу говорить со святым отцом. Только с чего начать? Спросить, к примеру, почему лестница в храме?
Глупо. Он по ней шагает спокойно, будто так и надо. Может, и в самом деле надо? Хорош я тогда со своими вопросами.
А не спрашивать, тогда — что?
Зачем, собственно, явился?
Ясно же как Божий день, коль уж скоро и здесь Лестница — дело-то в ней!
Выходит, нужно спросить?
Открываю было рот. И не нахожу слов. Шевелю беззвучно губами.
— Случилось что у вас?
— Лестница… вот, — только и смог выговорить. И то — с трудом. Но он понял.
— Вот оно что! Видите, стало быть, лестницу?
— А ее что же, на самом деле нет?
— Есть, отчего же. Только видит не всякий.
— Почему?
— Да как вам сказать. Лестница эта — в некотором роде — последний отрезок пути. Земного, разумеется. Открывается тем, кому в ближайшее время предстоит завершить земные дела. Но и в этом случае не все едино. То есть далеко не каждый видит именно лестницу. Случается, и довольно часто, человеку мерещится коридор. Или — тоннель. Многие видят свет и спешат навстречу. Это благодать. Ни страха, ни печали.
— Я помню. Читал про людей в коридоре. Так они будто бы пережили клиническую смерь. Пережили! Понимаете вы?
— Понимаю, конечно.
— Конечно?! Они умирали! Катастрофы. Увечья. Инфаркты. А я, между прочим, здоров.
— Так ведь это сон.
Улыбается слабо и кротко.
Как ребенку.
Такая, дескать, очевидность! Зачем капризничать? Кричать?
А я и вправду кричал. Правда, недолго.
Ласковый батюшка молвил негромко, глянул негрозно — весь мой кураж лопнул, как мыльный пузырь. Изошел.
Стал я тих. Ниже травы.
— Всем, значит, коридор. А мне — лестница?
— Ну, не всем. Большинству. Так ведь это, известно, по делам… Человек, как правило, жизнь свою проживает ровно. С некоторым, конечно, уклоном. Вверх или вниз. Как получится. Чаще, впрочем, попеременно: то вверх, то вниз. Всего понемногу. А в итоге выходит — ровно. Вперед. От первого крика до последнего издыхания. Но бывает иначе.
— Я, выходит, двигался исключительно вверх?
— Полагали, что вверх. Прилагали к тому немалые усилия.
— Что значит полагал?
— Ровно то, что я сказал. Полагали. Надеялись. Рассчитывали. Были уверены. Так ведь это не новость. Намерения человеческие обычно устремлены вверх. То есть всякий, что бы ни вознамерился совершить, рассчитывает, что ему от этого станет хорошо. Даже вор, отнимающий у нищего последнюю краюху, полагает, что творит добро. Для себя. Дескать, этот сухарь поможет ему двигаться дальше. Иными словами — вверх. К сытости. Богатству. И далее.
— Выходит, идущие к вершинам живут иллюзией?
— Не всегда. Не все. Вопрос в том, что — вершина? Для того, кто отнял у бродяги сухарь, ближайшая — сытость. Для другого — радость милосердия. Он сухарь отдаст. Про себя вы всё знаете сами.
— Да. Иллюзий не питаю. Но лестница-то, между прочим, ведет вверх. По-вашему — следовало бы в обратном направлении.
— По-моему, так и есть. А вы — до срока — видите вокруг привычный порядок вещей. Господь милосерд. К чему стращать раба, стоящего на самом краю? Все уже сотворено. Ничего не поправишь. Поздно.
— Говорите, милосерд? А раскаяние? Мне что же, отказано в этой милости?
— Никому не отказано. Но к чему же пустые слова? Была бы душа ваша способна… Открыта… Могла бы, пусть и на последней ступени, покаяться… он рассудил бы иначе. Не сомневайтесь. Но вы… Можете не отвечать. Или — если надумаете — скажите не мне. Себе. Признайте: и сейчас не раскаиваетесь ни в чем. Ни о чем не жалеете.
— Отчего же? Жалею. О том, что не всегда шел до конца. Ленив был. Самоуверен. Жалость порой пробирала, подлюка. Размазывал сопли по тарелке. Совершенно напрасно, как теперь понимаю.