Развязала тесемки. Распахнула папку.
Время остановилось.
Теперь вот оказывается — наступило утро.
Глаза устали, но в целом состояние бодрое. С некоторым даже перебором. Вздернутое, я бы сказала, состояние. И какое-то… целеустремленное. Хочется немедленно идти, ехать, звонить. Собирать информацию, анализировать. Все немедленно с кем-то обсуждать.
Правильное, возможно, стремление.
Однако ж — очевидно преждевременное. Скоропалительное. Исключительно эмоциональное.
Надо ли говорить, информация, хлынувшая со страниц Тошиной рукописи, обескуражила. Изумила. Потрясла.
Никакая это, впрочем, была не информация, скорее уж — поток сознания. Чужого, сумеречного по определению. Вдобавок, очевидно, нездорового.
Суть, однако ж, не в этом.
Суть — в смятении. Которое, как выяснилось, захлестнуло его перед смертью. А теперь — рикошетом — добралось до меня.
Следовало, конечно же, во всем разобраться. Осознать и осмыслить.
Если это вообще подлежит осмыслению.
Встаю наконец. Ноют мышцы, узкая юбка больно впивается в тело, даже тонкие колготки раздражают кожу. Противное, что ни говори, занятие — валяться в одежде. Ночь напролет. Практически не меняя позы.
Каково, интересно, сыщикам в засаде? Неважно, полагаю.
При чем здесь сыщики?
Странные мысли болтаются в голове. Отвлекаюсь, похоже, бессознательно от того, что надлежит переосмыслить.
Раннее утро. Солнце только взошло. Косые лучи — немой упрек нерадивым горничным — пронизывают дом. В потоках ласкового солнца клубится пыль, которой быть бы не должно. По идее.
Но все равно — хорошо.
Утро прозрачное, свежее, нарядное. А главное — раннее. Тихо в доме. Пусто. Горничные, охрана, другие полезные люди появятся часа через два. Время есть.
В принципе, я могу отстраниться от окружающих, отгородиться невидимой, но прочной стеной наподобие магического круга, меловой — как в детстве — черты, за которую чужим хода нет. Могу читать и думать в толпе, не отвлекаясь на внешние моменты. Могу говорить с одним в окружении многих и слышать только собеседника.
А вот молиться в многолюдье не могу. Потому, наверное, что слова, обращенные к Богу — пусть и мысленно, — предполагают совершенно иное. Абсолютную, что ли, осознанную откровенность. Такую — чтобы душу наизнанку, кожу с себя — долой. Самое страшное, самое стыдное из темных, потаенных закоулков души — до последней капли.
Иначе — не вижу смысла.
В толпе, в народе не получается. Нужна тишина настоящая. Чтобы не только тело — душа признала: тихо вокруг. Помолчала, прислушалась, убедилась окончательно — так и есть: ничто не отвлекает. Собралась с силами.
Речь сейчас, разумеется, не о молитве. Хотя — как посмотреть.
Но — так или иначе — тишина нужна.
К счастью, все сложилось.
Душ, халат, кофе — на одном дыхании.
Потом — с дымящейся чашкой — в кабинет, в вольтеровское старое кресло — маленькую крепость, героически отвоевавшую у вселенной крохотное пространство. Удобное, уютное, хорошо защищенное.
Папку — на колени. Плечи вперед, вниз, подбородок — к груди, каналы восприятия отключены, сознание напряжено до предела — думать!
Первое. Нет никаких сомнений: это писал Антон. Из чего вытекает масса всяких «ахов» и «охов».
Выходит, к примеру, он знал обо всем. О моем, так сказать, преступном намерении. Желании — говоря языком человеческим — избавиться от его персоны. Заодно уж избавить мир.
«Ах», конечно. Еще какой «ах»!
Потому что — мистика чистейшей воды. Никогда ни с кем, даже с духовником на исповеди, не делилась этими мыслями. Именно что мыслями. Дальше-то дело не пошло. Кому знать, как не мне? Выходит, было кому. Антону.
Откуда?
Выведывал, что ли, ночами, накачав меня какой-нибудь гадостью? Психотропными — как теперь говорят — препаратами. Откровенно говоря, верится с трудом.
Догадался? Почувствовал? Уловил звериным чутьем? Много больше похоже на правду. И никакой мистики. Сгущалось между нами что-то эдакое… Грозовое. А вернее, предгрозовое. Когда в воздухе уже полно электричества. Исподволь копится предстоящая ярость, буря и… Что? Правильно: смерть. Очень логичное смысловое построение. Одинаково — между прочим — подходящее нам обоим.
В рукописи — кстати — про то же. Про степень готовности. Более высокую, между прочим, у Антона.
Так-то.
Другое «ах» — касательно Вивы. Не забыл, выходит, Антоша, не стер файл в памяти, не стряхнул воспоминания, как досадную крошку с безупречного лацкана. Или вспомнил, когда сам оказался на краю. Боль скрутила нечеловеческая, похожая на ту, что терзала ее. Физическая, душевная — все едино.