Слезы высохли, и даже лицо разрумянилось.
Немолодое, осунувшееся, нездоровое лицо. Кстати — я не сразу узнала ее сегодня.
Позже, исподволь, пару раз заглянула в зеркало, пытаясь сравнить, а вернее, боясь обнаружить у себя те же неумолимые приметы.
И вздохнула с облегчением — ничего похожего не наблюдалось.
В чем, кстати, нет генетического чуда или большой моей заслуги. Титанического, к примеру, труда. Антон однажды — в очередном припадке жадности — подсчитал: на поддержание внешности трачу около сорока тысяч долларов в год.
Вернее, тратила.
Теперь, надо полагать, камешек сорвется, покатится с горы — погоня за неузнаваемо постаревшей Майкой будет короткой. И займет совсем не много времени.
Красота не требует жертв. Это теза времен тугих корсетов на китовом усе, дышать в которых было почти невозможно, а двигаться — в высшей степени затруднительно.
В наши дни красота требует финансовых вложений. И только.
Впрочем, эти мысли пришли много позже.
Тогда — упоительное сознание очевидного собственного превосходства. Более — ничего.
Правда, Майкино разрумянившееся лицо разглядывала уже по другому поводу.
Она права: очень важно понять на старте, кто на что способен, чего — не сможет выполнить никогда. По определению.
Я поняла.
Идея отправить Майку торговать в переходе оказалась действительно не самой удачной.
Турецкий вариант был немногим лучше.
Я умею признавать ошибки.
— Нет, не приживешься.
— Вот именно. И что в таком случае делать?
— А что тебе вообще хотелось бы делать?
— В каком смысле? — Майка оторопела. Беседа из русла унылой необходимости внезапно вырвалась на оперативный простор.
— В прямом. Кем хотела бы стать?
— Сейчас?
— В институте ты, по-моему, играла в теннис. Уимблдон — понятное дело — исключается.
— Не знаю.
— Знаешь наверняка. Просто никогда не задумывалась. Не смела. Потому, может, и сидишь до сих пор в своей богадельне.
— Ну, не знаю… Слишком уж все просто получается. Стоит, по-твоему, только изобрести для себя что-нибудь эдакое… привлекательное — и дело в шляпе?
— Не в шляпе. Или по крайней мере не сразу. Но вполне может оказаться. Потому что заниматься увлекательным делом — как бы это сказать? — сподручнее, что ли. Не проще, но легче. Понимаешь, о чем я?
— Понимаю. Но ведь что бы я ни придумала, начинать все равно придется с экономии на завтраках… Изыскать начальный капитал, выражаясь языком современным. Круг — как видишь — замкнулся.
— А ты все равно подумай. Надумаешь — позвони. Поразмыслим, на чем еще можно сэкономить…
Прощаясь, она сбивчиво — и, похоже, презирая себя за это — благодарила за обед, «который, наверное, станет самым ярким воспоминанием…». За то, что терпеливо слушала. За что-то еще…
Бестолково, жалко.
И ни слова о том, ради чего — собственно! — я разорялась битых пару часов. О желании подумать о будущем.
И вообще — подумать.
Было как-то со мной такое.
Ворох старых фотографий сожгла в камине неуютным осенним вечером.
За окном безобразно выл взбесившийся ветер — в унисон тоскливо скулила душа.
В огонь тогда отправился целый пласт прошлой жизни. Без малого десять лет.
И никто не узнает теперь, какова я была в ранней молодости. Кроме тех, разумеется, кто помнит. Только их — слава Богу — осталось совсем уж немного.
Потому что была я в ту пору не слишком хороша собой.
Жалкий, затравленный заморыш на тонких ножках. С идиотской «тифозной» стрижкой, испуганными подслеповатыми глазами. Очков — даже в дорогой французской оправе — стеснялась, торопливо сдергивала перед объективом фотокамеры. Глаза становились еще более испуганными, чем обычно. А обычного, между прочим, хватало с лихвой. Незнакомые люди, бывало, участливо интересовались на улице: «Девушка, у вас что-то случилось?»
Все, слава Богу, существенно изменилось потом, с годами.
Гадкий утенок, как полагалось, стал лебедем. Не таким, возможно, прекрасным, как в сказке. Но сложился вполне. В соответствии со стандартом породы.
Пепел сгоревших фото давно рассеялся. Лет с той ветреной ночи прошло немало. И затравленное, неуклюжее собственное убожество — честное слово! — почти забылось.