И неизменные тетечки, невесть как протянувшие свои нагруженные котомки за бдительные таможенные кордоны. Те самые, что и двадцать лет назад вопили надрывно на перроне Курского вокзала.
И будто сошедшие с рекламы Armani джентльмены, одинаково вдумчиво погруженные в «Financial Times» и «КоммерсантЪ», и спутницы джентльменов — с обложек соседнего «Vouge».
И разумеется, вот оно — во всей своей свежей, первобытной красе, — «племя молодое, незнакомое». Ох, повернулся сейчас в своей последней обители великий пиит, да и не раз, надо полагать. Лет уж пятнадцать тянет зубки к локотку. Об этом ли грезил? Да разве ж укусишь!
Новые, «очень новые», «слишком новые» — каких только эпитетов не прилаживают теперь этой популяции соотечественников.
Я вот, к примеру, говорю: гоблины. И тоже неверно.
Ибо придумано давно и не нами — другим великим: имя им — Шариковы. И к этому — право слово — нечего больше добавить. Классика-с.
И смачные плевки на почти родосском мраморе благоухающих сортиров. Обрывки грязной ваты — не «Татрах» даже, вследствие неуемной рекламы которых менструирует как будто уже вся страна! — в изящных унитазах от Villeroy. И дружественное вполне: «Витьк, спроси у негра зажигалку»…
Это не от экономических неурядиц, долгов Парижскому клубу и даже не от какого не от дефолта.
Это от них — от Шариковых.
Ибо помню, как «Отче наш», любая разруха начинается там и тогда, где и когда существуют желающие гадить мимо унитаза.
Бог бы с ними со всеми, однако.
«Это наша Родина, сынок», — говорила однажды мама, навозная червиха, новорожденному младенцу.
Так ведь и моя — выходит — тоже.
Чего уж нос воротить!
Времени на это малопристойное занятие к тому же почти не остается.
В кармане нещадно звонит мобильный — это Птаха, уверена на все сто. Да кто бы ни был. Медленно — по возможности — опускаю серебристую коробочку телефона в элегантный мусорный бак. Прости, дружок. Так надо.
К тому же мелодичный перезвон в бесконечном людском гомоне и дежурный голос, не лишенный металла, в который уж предостерегают о вечном.
О том, что посадка на рейс авиакомпании «Air France» закончена. А пассажиры — внушительное стадо которых еще несется к заветному Gate — могут отправляться ко всем чертям.
Ничего подобного, разумеется…
Мило, улыбчиво и каждому пассажиру бизнес-класса вместе с бокалом шампанского — строго отмеренная толика галантного галльского гостеприимства.
И что-то приветливое, хотя ни черта толком не слышно.
Да и про что слушать-то? Про то, что меня в который уже раз приветствуют на борту самолета «Boing-747», выполняющего рейс по маршруту Москва — Париж…
Нечего слушать.
Эту протокольную галиматью — при желании — могу слово в слово повторить сама и прононс грассирующий, парижский изображу, пожалуй, ничуть не хуже.
Другое дело — рев турбин.
Шум двигателя заполнит собой все пространство — и нет для меня музыки более приятной, ласкающей слух и душу. Потому как она есть не что иное, как прелюдия. Увертюра к одному из самых любимых зрелищ и состояний души.
Надо ли говорить — у меня есть веские основания не любить полеты, более того — бояться.
Но я обожаю.
Мгновение, когда разогнавшийся лайнер едва уловимо отрывается от земли, наполняет мое сердце неописуемым восторгом.
Такая метаморфоза.
Еще я думаю в эти минуты, а вернее — несколькими секундами спустя, когда земной ландшафт уже отчетливо дает крен, заметно мельчают машины, строения, люди — и голубое бескрайнее небо распахивает мне навстречу объятия.
Я обязательно думаю: это начало. Непременно — начало. Там, на земле, оставлено нечто, чему пришла пора завершиться.
Порой мне становится грустно. Оставшееся внизу не так уж скверно. И греет сердце.
Порой — не греет. И радостно на душе, что завершен этап.
Но как бы там ни было — впереди восторг.
И ожидание чего-то запредельного, там, вдалеке, на другом краю воздушного пространства.
Конечно, ничего подобного не происходит. Не происходило никогда. Удачная поездка, очень удачная, менее удачная. Из рук вон скверная. В таком диапазоне. Никаких запредельностей.
Но счастье минутное, мимолетная шальная надежда — все равно со мной, в каждом полете.
Теперь — тоже.
Теперь, впрочем, немного больше оснований рассчитывать на нечто особенное.
Несколько больше.
Вопрос в том, чего «особенного» следует ждать: особой мерзости или особой радости?
Но не об этом я думаю теперь.