— Только то, что ты снова врешь. Хотя согласен, не «дерьмо» — чертовщина, но это мне нравится еще меньше.
— А мне — больше.
— Не пытайся казаться ведьмой в большей степени, чем ты есть на самом деле.
— А я — ведьма?
— О Господи! Она все еще напрашивается на комплименты.
— Разве другие твои женщины не напрашивались?
— Другие женщины? Ты о ком?
— О той половине Парижа, что побывала в этой постели.
— Я нес такую ахинею? Надо ж было так надраться. Но и ты, голубушка, хороша, претендуешь на тонкий аналитический ум, а такую заметную несуразицу пропустила мимо ушей.
— Которую — из сотни твоих сегодняшних сентенций, милый?
— Про постель. В этой — я обретаюсь впервые и, между прочим, на пару с тобой — с первых же секунд. Откуда взялась половина Парижа? И куда делась?
— Ну, о постели ты говорил вообще… Гипотетически. Образно. Кого-то — не помню, Аджани или Бинош — ты вроде бы любил прямо на заднем сиденье такси. Или это был лимузин? Вот только чей: твой или ее? И чем в это время был занят шофер?
— Разве я не сказал? Разгадывал кроссворд.
Мы ввалились в чопорный «Ritz» пьяные вдребодан, чем, надо думать, немало шокировали невозмутимую внешне обслугу.
Возможно, впрочем, что не шокировали вовсе — ибо под крышей парижского «Ritz», если верить проспектам и легендам, подолгу обитали весьма оригинальные и эксцентричные персоны, начиная действительно с британских (и прочих) монархов и заканчивая Марселем Прустом и незабвенной мадемуазель Коко, известной остротой своих высказываний и полным — порой — пренебрежением светскими условностями.
Ей было можно.
Прочим — гениальным, прославленным или по меньшей мере родовитым, — видимо, тоже.
По праву.
Нам — оказалось — тоже. Полагаю — исключительно благодаря тому, что знаменитые виноделы из коньячных провинций проявили отнюдь не французскую широту души.
Черт его знает, может, он и вправду был великим фотографом, единственным в мире, способным запечатлеть нематериальное.
Послушать его — это было именно так и даже во сто крат круче, вкупе с черной завистью старика Брессона, злыми слезами отринутого Ньюмена и дамской половиной Парижа, побывавшей в его постели.
Об этом — и прочих своих достоинствах и геройствах — он говорил без умолку в машине. Действительно — кстати — торжественном лимузине отеля, ожидавшем в аэропорту.
За ужином — в заказанных апартаментах, тоже действительно принимавших когда-то кого-то из монарших особ.
Высокие окна огромной столовой выходят прямо на Вандомскую площадь, отчего кажется, что, сидя за столом, мы парим в лиловом мареве, расцвеченном отблесками желтых фонарей.
Возможно, впрочем, это все еще был коньяк.
Непревзойденный «Richard Hennessy», употребленный в варварском количестве, под варварскую закуску авиакомпании «Air France».
В отеле нас ждал ужин, богато сдобренный отменными напитками, но, как ни странно, именно трапезничая, мы несколько протрезвели.
Возможно, кстати, благодарить за это чудное превращение следовало архиискусного в своем ремесле — да и как могло быть иначе в «Ritz»? — сомелье.
Впрочем, должна сказать, что поначалу — узрев наши пьяные физиономии в роскошной королевской столовой, готовые притом немедленно вкусить всего, чем пожелали потрясти заезжего гения коньячные магнаты, — бедный малый несколько оторопел.
Но сдержался.
— Могу я взять на себя смелость спросить, какие именно напитки вы употребляли в течение последнего времени? Это необходимо, чтобы правильно подобрать…
— Можете не усердствовать, старина. Мы понимаем, зачем вам это необходимо. И нет ничего проще, чем удовлетворить ваше любопытство. Ответ короткий: «Richard Hennessy».
— О! — Тонкие брови на бледном лице слегка подались вверх, выражая одновременно восхищение и некоторое удивление. Последнее, надо полагать, касалось количества. Он не сдержался. — Могу я также спросить, как много, месье?
— Можете. Ровным счетом две бутылки. Без малого. Помнишь, мы угощали стюардессу…
Последнее было обращено ко мне.
— Две бутылки?
— Совершенно верно. Всего их было три. И знаешь, приятель, если ужин будет приличным, так и быть, третья — твоя.
— Нет, что вы, месье, это слишком широкий жест.
— Твоя. Решено. А теперь — огласите приговор…
Он отрешенно задумался на пару минут, потом началась беспрерывная перемена блюд и напитков, вкус и аромат которых мы — как ни странно — различали.
И — удивительное дело! — трезвели.