К десерту — честное слово — все было почти в порядке.
Да и вообще все было в полном порядке.
Словно хрустальные туфельки на самом деле оказались на мне.
Когда же башенные часы хриплым боем пробили полночь, ничто не растаяло во мраке и не исчезло в лабиринтах больных, несбыточных фантазий.
Он снова обхватил меня за талию, оторвал от земли, но не было теперь вокруг гудящих недовольно пассажиров, и узкого прохода между кресел, и сумки, водруженной на чью-то голову.
Была прохлада огромной — воистину королевской — спальни, и полумрак, и персиковый шелк канделябра на тумбочке у кровати.
Когда-то я читала: этот нежный розоватый шелк специально подбирали в «Ritz», чтобы любое женское лицо в полумраке казалось юным и свежим.
Не знаю, каким увидел он мое лицо этой ночью, впервые коснувшись его губами.
В одном уверена абсолютно, хотя именно в это верится труднее всего, — ни разу за время, пока слабо мерцал у постели персиковый абажур, проливая на наши тела мягкий рассеянный свет, я не вспомнила об Антоне.
Впервые — за двадцать два года.
Время вообще, похоже, приостановило бег, и только — в безвременье — гулко бились сердца в унисон, и шепот срывался с губ — легкий, едва различимый. Но очень и очень важный.
Зато потом, когда размеренный стрекот массивных бронзовых часов на каминной полке вновь вернулся к привычному ремеслу и Федор впервые оторвался от меня, отстранившись слегка на огромной плоскости кровати — но сердце мое все равно тоскливо сжалось, будто между нами пролегла бесконечность, — он, покойный супруг, немедленно был возвращен и прикован пудовыми цепями к моей воспарившей было душе.
Причем не кем-то и — возможно даже — не по своей воле.
Им, Федором.
И никуда от этого было не деться.
— Так что это все-таки за история про гибель твоего мужа и замок с привидениями?
Выходит, я тоже не молчала, пока он воспевал себя, любимого.
А он, любимый, выходит, притом умудрялся слушать.
И я, конечно, рассказываю теперь все: в деталях и подробностях, умудрившись даже вкратце изложить содержание Тошиного романа.
И слышу в ответ:
— Не нравится мне эта история.
И отвечаю:
— Мне тоже.
Мы спорим вяло и весело.
Пикируемся, не забывая о кротких острых ласках.
И спорить так можно вечно, но уже светает, а завтра поутру его ожидает провинция Grande Champagne, за ней — Petite Champagne, а дальше — Les Borderies, и Les Fins Bois, и Les Bons Bois и Les Bois Ordinaires — все шесть великих коньячных центров Франции и вселенной, и в каждой — старые виноделы, их бочки, их виноградники, но главное — знаменитая доля ангелов, которую во что бы то ни стало нужно запечатлеть.
— Знаешь что… — Он устал и, конечно, уже не может думать ни о чем другом, кроме как о ней, о незримой доле, но и обо мне с моими привидениями — тоже. К тому же он привык принимать решения и обязательно отвечать за то, что решил. — Мы поедем в этот чертов замок вместе. Но — потом. И это логично. Сначала — ангелы, потом — нечисть. Соглашайся. Впрочем, можешь не соглашаться, одну я тебя все равно никуда не пущу.
— Согласна, — бормочу я, утыкаясь носом в его плечо, такое горячее, крепкое и надежное, что действительно очень хочется согласиться. Припасть. Ни о чем уже больше не думать. О своем. Пугающем, страшном, тревожном — когда есть поблизости такое плечо.
Велик соблазн.
Но нельзя поддаваться.
Потому что знаю, хотя понятия не имею откуда, — этот замок и эти привидения — только мои.
И покуда сама, исключительно собственными силами не пойму, не постигну, что там и как, — не будет счастья рядом с этим плечом.
И плеча не будет.
Как-то пакостно извернется судьба — и отнимет.
Знаю. Верю. Убеждена.
Стало быть, надо самой.
Утро такое раннее, что еще и не утро даже — краткий миг ускользающей ночи.
В холле «Ritz» на первый взгляд ни души.
Полный сюр — абсолютное безмолвие: пусто и гулко, как в музее.
На второй — обнаружился одинокий консьерж, не сумевший — от неожиданности — скрыть легкое замешательство при моем появлении.
А вернее, легкое замешательство оттого именно, что не сумел скрыть легкого замешательства.
А еще потому, возможно, что ничего, кроме безупречной дежурной улыбки, предложить мне не смог.
Завтрак еще не сервирован, бар, напротив, уже закрыт, room service не вызовешь в холл. И горячего кофе не видать утренней беглянке.
Очень жаль. Было бы кстати — ночь без сна позади, впереди же — полная и абсолютная неизвестность.
И тоска: не поймет, не простит. И ужас — расстались навеки.