Пол устлан старинной керамической плиткой. Разумеется, тоже темной и матовой, неровной. Словно тысячи ног обитателей этой опочивальни странным образом отпечатались в древней глине.
Где-то здесь и следы Антона.
А сейчас вот — время пришло — остаются в вечности мои ступни.
Легкий запах горьковатых трав витает в воздухе. Подходящая обитель для королевы-отравительницы. Ничего не скажешь.
Но теперь я думаю совсем не о ней.
— Мадам Габриель!
— Да, мадам?
— Как зовут владелицу этого замка?
— Ее имя? Но зачем оно вам, мадам?
— Кажется, мы знакомы.
— Это вряд ли. Впрочем, пожалуйста. Ее зовут Вирджиния Саби.
— Вирджиния? Это ведь, кажется, то же самое, что Виргиния?
— Возможно. Последнее — больше в античном стиле.
— Не французское имя?
— Вероятно, нет. Это все?
— Да, благодарю.
В это трудно поверить.
Почти невозможно.
Однако ж я засыпаю немедленно, едва коснувшись головой подушки. Последнее ощущение: приятный шелк белья на королевском ложе — прохладный, струящийся и, разумеется, черный.
Сон приходит не скоро.
Именно сон, а не просто беспамятство, в которое рухнула сразу, как в темные воды омута, не раздумывая и с головой.
Надо думать, в ласковом королевском шелку я провалялась довольно долго: в комнате уже не полумрак — тьма.
Слабый свет — вполне вероятно, лунный — пробивается все же сквозь плотное стекло витражей: едва различимые багровые и густо-сиреневые тени играют на черном.
Я еще сплю, а вернее, еще только продираюсь в лабиринтах собственного подсознания, пытаясь проникнуть в тот сон, что поджидает, затаясь, в прохладном пространстве опочивальни Екатерины Медичи.
Но уже известно наверняка: он ждет и он обитаем.
Так и есть.
Открываю глаза — отдавая полнейший отчет в том, что сплю, — вижу контур человеческого тела, примостившегося в ногах, на самом краю кровати.
— Антон?
— Ты и теперь хочешь его видеть?
Это Вива.
— Нет. По крайней мере совсем иначе, чем прежде. Просто это было бы логично…
— Логика — ваша религия.
— Да, пожалуй.
— Ты и теперь не жалеешь об этом?
— Что толку жалеть? Хочу изменить.
— Что ж. Ты уже изменилась.
— А ты — нет.
Это правда.
Теперь, погрузившись в сон окончательно, я вижу ее хорошо.
Тьма королевской опочивальни здесь не помеха.
Это сон — он течет по своим законам и правилам, отличным от законов физического мира.
И Вива молода. Почти такой же я увидела ее впервые, на третьи или четвертые сутки своего волшебного возвращения к жизни.
Странно, почему она не появлялась подле меня раньше?
Никогда не задумывалась об этом, а теперь, казалось бы, какая разница?
И тем не менее:
— Почему ты пришла ко мне не сразу? Как Георгий?
Двадцать с лишним лет прошло, но она на лету подхватывает мысль.
— Потому что уже был Антон.
— Сразу?
— Практически в первый вечер после того, как зашили тебя.
— Ты любила?
— Нет, никогда. Сначала — жалела, отвлекалась от собственной боли. Мстила Георгию.
— Он изменял?
— Не больше прочих. Я мстила не за измены. За груз. Он ведь струсил. Пусть и мысленно. Понимаешь? Струсил в душе, возложив всю вину на меня.
— Он тоже понимал.
— Я знаю. Вот и надо было уйти из этого круга. Разорвать. Мне казалось: череду обид и оскорблений можно пресечь оскорблением более сильным. Клин клином. Антон оказался очень кстати.
— Ты всегда это знала?
— Подсознательно.
— А потом?
— Когда он бросил меня? Это была ярость. Мальчишка, выкормыш… Комок глины, вылепленный мной. Как посмел? К тому же я все знала про тебя.
— Он сказал?
— Нет. Никогда бы не сказал такое. Он был очень осторожен. Я сама поняла, догадалась по тому, как складывались ваши отношения. Потом — проанализировала характер твоих повреждений. Это было не так уж сложно. Счастье Антона, что не было экспертов, а Георгий в запале не обращал внимания на мелочи.
— Ты сказала ему?
— Да. Думала — туз в рукаве. Он рассмеялся: «Кто сейчас станет в этом копаться? Кто поверит? Она все равно скажет как надо. Даже под пыткой».
— Почему он так был уверен?
— Тебе виднее. Да, я была в ярости. Бессильной — как пишут в плохих романах. С ней уходила. Ты не можешь себе представить, как это трудно.
— Георгий сказал: последним ты звала его, Антона.
— Не звала, проклинала. А Георгий… Он тоже получил свое.