— Там написано: Ленин! — послышалось его изумлённое восклицание.
По реке всё хорошо прослушивалось, так как было раннее утро. И даже было слышно, как чиркнула спичка в его дрожащей руке. Комиссар Попугаев усиленно думал и ронял на палубу сломанные спички, одна за другой. Он впервые не знал, что же ему делать в данной и очень сложной и такой нестандартной ситуации. Попал он, как говорится в народе, как кур в ощип!
— Останавливай машины и бросай якорь! Вот и всё, что пока от тебя требуется, герой. Документ тобой уже получен и прочитан — действуй комиссар!
Но тот не торопился действовать и пришлось уже Алексею продолжить свою политическую беседу с отупевшим оппонентом.
— Распоряжение Владимира Ильича Ленина, вождя всего мирового пролетариата, вами уже получено комиссар. Но оно вами игнорируется. И тут непроизвольно сам напрашивается вопрос — почему?
А нам надо срочно продискутировать утверждённый вождём, и остро поставленный перед всей общественностью, вопрос. О руководящей роли пролетариата в мировой революции, его гегемонии.
Или вы отказываетесь от дискуссии с более сильным противником? То это вопиющий факт безответственности. И совсем не по-революционному вы поступаете, товарищ Попугаев Аскольд Нидерландович. Саботируете работу своей творческой мысли. Или свободное пролетарское мышление вам недоступно и оно всё ещё находится в плену буржуазных предрассудков. Так это настоящий позор для вас, революционный комиссар! И ещё нам надо поскорее внести с вами ясность в сложившуюся политическую ситуацию на всём Дальнем Востоке. Думайте Аскольд! Думайте поскорее! И у вас, комиссар, и у нас есть на то полномочия революционного правительства, разъяснять народу, линию нашей партии — действуйте!
Но и сейчас не поторопился Аскольд Нидерландович.
— Готовь, Нестор Иванович, пулемёт к огню на поражение ослушника и революционера в третьем поколении, Попугаева Аскольда Нидерландовича. Он повёл свою, непонятную нам, левую линию, идущую в разрез с основной линией партии и изжил себя, как чуждый партии элемент. И поэтому подлежит презрению, и даже большего наказания. За великое ослушание его и, получается, что предательство им интересов трудового народа.
А так же за неуважение им имени нашего вождя, Владимира Ильича Ленина.
Вот это, последнее, и достало комиссара, как говорится, до самых печёнок.
— Я согласен дискутировать! — завопил бледный и возмущённый Аскольд Нидерландович.
Он чуть не плакал от нанесённой ему обиды невидимым противником.
— Я против такой постановки вопроса! И я согласен хоть с кем дискуссировать, и в любое время дня и ночи. Запомните это, господа, но мне вы не товарищи! И смею вас заверить, ненавистный мне Нестор Иванович Махно, что тут, в свободной дискуссии, меня ещё никто и никогда не побеждал.
Хотя у вас и есть очень весомый аргумент прекратить всякую нашу дискуссию в вашу пользу всего одним росчерком: пулемёт Максим. А это уже незаконный приём, запрещённый международной конвенцией: угрожать оппоненту оружием. Я категорически против всякого произвола против моей личности. Против! Стоп все машины на дискуссию! Стоп! Бросай якорь скорее, капитан! — вопит возмущённый до глубины души Аскольд Нидерландович.
— Давай, пока не началось! — носится по пароходу комиссар совсем, как сумасшедший, со своим огромным маузером в руке. Очень достал его своими обвинениями наш оппонент Федоркин.
Того и гляди, что Попугаев начнёт палить из своего оружия во все стороны от нанесённой ему великой обиды. Не ожидали мы такого оборота дела, не было запланировано этого эксцесса с комиссаром в наших планах, но отступать было уже некуда. Всё пошло не по плану, и неизвестно было, куда всё это выйдет, и чем закончится. От борта парохода отвалила лодка и ходко шла к нашему берегу за оппонентами Попугаева. Сели мы трое в лодку, да ещё огромную корзину Федоркина прихватили с собой, и поплыли на пароход «Амур». Что было там, в той корзине, мы так и не узнали сразу. Но потом все диву дались, вот это голова! И всё же переиграл нас всех Федоркин своей находчивостью, мы в этом ещё раз убедились. Накопил он богатого опыта в идеологической работе с массами на своих многочисленных войнах. Возможно, что и сам комиссаром был, но таит это от казаков. И мы не удивились бы этому, на него это очень было бы даже похоже.
Все пассажиры ожили после прекращения непонятной им стрельбы и тоже заинтересовались непонятной никому, и оттого ещё более ожидаемой, дискуссии. Они-то, люди серые, и слова такого отродясь не слыхивали — дискуссия. И как она будет происходить, эта дискуссия, этого они тоже не знали. Так как усердно прятались от пуль неведомого им Нестора Ивановича.