Остановить войну могла только полнейшая капитуляция одной из сторон. Но про это не могло быть и речи, тем более, что маньчжуры сражались за идею — избавиться от всякого белого присутствия иностранцев в их стране, и русских тоже.
Но и казаки сразу же определились — только в Пекине закончится эта война, не они её начали. Другого мнения среди казаков не было, воевать так воевать.
Англичане, американцы и французы, как всегда в таких случаях, оказались в тени, так было удобней им каштаны из огня таскать. И они, не утруждая себя, потихоньку действовали в своих оккупированных ими маньчжурских провинциях. Немцы, итальянцы, и австрияки — в своих частях.
Пусть русские и маньчжуры расхлёбывают эту круто заваренную кашу.
Политически активизировались и японцы, эти были против всех белых сразу, и особенно, против маньчжуров.
Только великая нация, коей, несомненно, являются японцы, имеет право на достойную жизнь, остальные, мусор под ногами. Особенно здесь в Азии.
Фактически здесь, на Востоке, уже разгоралась необъявленная мировая война, где равнодушных соперников не могло быть, мешали стратегические и торговые интересы их стран.
Сон, который так угнетал переутомившихся казаков, от полученной от маньчжурского полковника информации улетучился неизвестно куда. Вот это дела?
Бодров, Фролов и Шохирев все ещё, не могли поверить в сказанное. И только переглядывались друг с другом. Вот это да! Война уже наверняка официально объявлена Маньчжурии. И теперь нам вряд ли придётся партизанить, надо будет всем готовиться в поход на настоящую войну. А это надолго, не на один день и месяц!
Маньчжурский полковник, глядя на суровые лица командиров, прочитал в их глазах себе смертный приговор. Иначе и быть не могло: война есть война! Но жить-то очень хотелось.
И с жутким воплем он упал сначала на колени, а затем лицом вниз, в тёплую вечернею землю:
— Не убивайте, у меня вся семья погибнет, а их десять душ!
Солнце село и быстро сгущались сумерки. Надо было принимать какое то общее решение. И казаки не знали, что делать. И что делать с этим незадавшимся полковником. Нельзя было отменять назначенный отдых людям и лошадям. А лошадь с казаком здесь, на войне, они ещё ближе стали. Оба под пулями ходят. Последнюю краюху казак своему коню отдаст.
— Тебе нужнее, дружище. Только в бою не подведи меня! — шепчут суровые казацкие губы. Да ты и сам всё знаешь, мой конёк вороной! И верный конь кивает ему своей косматой и понятливой головой, будто бы сердечно говорит ему: — Не журись, казаче! Мы ещё вернёмся с победой домой!
А бывало, что слеза стынет в глазницах у коня, и он уже знает, что не судьба им вернуться домой вместе с хозяином. Конь ближе к природе, он чувствует смерть своего хозяина заранее. Но и тогда он не бросит его в бою и на смерть пойдёт вместе с ним. Хотя мог бы спастись!
— Может не стоит убивать этого полковника, — первым заговорил Василий Шохирев. Заберём его документы с собой, большего он и сам не знает. Зачем нам еще одна, никому не нужная смерть. Хоть и чин он немалый, но все мы люди! И если мы не проболтаемся сами, то подробностей знать никто не будет. В округе нет больших частей, а тем, что мы гостинцев в душу насовали, бегут без памяти от нас, чуть ли не до Пекина. Отпустить его надо!
Не хотел Лука Бодров выступать сейчас в роли судьи, но пришлось.
— Не имеем мы права отпускать тебя живым отсюда, это будет не по военному. И не хотим мы уничтожать мирных горожан, хоть и война уже объявлена. Мы русские казаки, и мы гордимся этим! Умеем мы воевать, и не знаем в бою пощады. Но в мирной жизни мы труженики, как и ваш народ, и делить нам с ними нечего. Ради твоих детей мы дарим тебе жизнь, а всей твоей семье кормильца. Иди к своим горожанам и скажи им, что мы их не тронем. Мирный народ нам не враги.
Слабый костерок освещал суровые лица казаков. И даже лёгкий ветерок не посмел тревожить людей, а вдруг они передумают?
Послышался всхлип полковника, он не знал, что ему говорить и как благодарить командиров.
Сейчас он безропотно стоял на своих ослабевших ногах, размазывал слёзы по щекам, а они все катились и катились градом.
Усмехнулся Бодров и легонько подтолкнул полковника в спину и в сторону города — иди! Иди, пока не передумали! Засмеялись и другие командиры.
— Иди, тебя твои любимые дети ждут!
Всем стало так легко на душе, как будто бы им уже открылась дорога в рай. И пусть даже не открылась, в это тяжело было бы поверить. Столько было у всех казаков грехов. Но разве в этом дело, всё равно душе хорошо!