Видит Федоркин, что маньчжур возле стола крутится. И чуть ли не силой возле себя усаживает.
— Как тебя зовут? — совсем по-дружески спрашивает его казак.
Тот испуганно отвечает:
— Вень! — и так далее, всё по-своему.
Но Федоркину и этого достаточно.
— Венька значит! Друг ты мой закадычный.
И уже совсем, как своего старого и лучшего друга, непринуждённо хлопает его по плечу.
— Грех за это не выпить Вениамин. Грех большой! Когда мы ещё с тобой встретимся?
Наверно, уже никогда! Такая у нас служба казачья: сегодня здесь, а завтра в другом месте будем.
Пей Венька! Только не с напёрстка, как у вас принято, а с нашей посуды. И чуть ли не стакан ему протягивает, выполненный в форме красивой вазочки. Вот эта пойдёт посуда, уже по-нашему будет!
В другом месте Вана окрестили Иваном. И тоже казаки чуть ли не литр ему в руки суют — пей!
И там красивая хрустальная вазочка, только размер другой. Но всё наливается до краёв, иначе счастья не будет. Уморительно смотрят казаки, как пьют их новые друзья свою водку, в гигантских для них дозах. И от этого спектакля, чуть ли не навзничь, на свои подушки не падают. Веселятся казаки!
Новоиспечённый Венька, уже захмелевший, жалуется Федоркину, что столько водки он, наверно, и за всю свою жизнь не выпил. Откуда у него, последнего бедняка, найдутся деньги на водку, ведь их и на еду не хватает. Лицо его грустно, и на чёрных его глазах чуть ли не слёзы наворачиваются. И оттого ещё жальче Веньку нашему казаку, неимоверно как!
— Ничего Венька! Мы тебе столько сейчас водки нальём, что тебе надолго хватит. И ещё домой про запас положим. Только в нашей компании ты сможешь себя почувствовать человеком. Казаком настоящим! Пей, мой друг дорогой, да получше закусывай!
И всё не переставал удивляться сердобольный Федоркин.
— Эх, жисть у вас намного хуже нашей будет!
И сам уже чуть не плачет вместе со своим новым другом: очень растрогался он. И скоро за одним столом собрались и русские и маньчжуры.
Против настойчивых просьб русских угоститься, или просто посидеть с ними, у маньчжуров не находилось достаточных аргументов. И они невольно присаживались к угощению.
Многих из них чуть ли не силой усаживали возле себя казаки. И те слабо возражали. Таких простых и непонятных им людей они видели впервые в своей жизни, и очень удивлялись этому.
Разве богач пригласил бы их к столу, да ещё руку протянул бедняку, такого события у них испокон веков не было. Так и победила здесь, за этим столом, искренность чувств русских казаков, теперь уже можно сказать, что русских друзей.
А атаман с маньчжурским полковником Люй Фэном, и на данный момент его другом, решал вопрос, как спасти того от верной смерти. То что Люй Фэна казнят его начальники, не вызывало у Луки Васильевича никакого сомнения. И уже сами казаки, хотели спасти этого многодетного и такого удивительного полковника. Наверно таких добрых офицеров, как он, во всей Поднебесной по пальцам посчитать можно было.
— Один он такой! Спасать его надо атаман!
Казак Федоркин уже был крепко выпивши, но от этого его мозги, на данном этапе, приобрели необыкновенное неземное вдохновение и ясность мысли. И можно сказать, что душа его парила во Вселенной. Хотя его тело приобретало все более ощутимый вес, и от этого его легко покачивало. И это уже был значимый предвестник бури, которая скоро следовала и была уже не за горами.
— Письмо пиши, атаман, их императрице, как раньше казаки и туркам писали и прочим ханам да султанам. Так Степан Разин писал, Ермак Тимофеевич писал, и я думаю, что и другие добрые атаманы. Ведь иначе на Руси и быть не могло: без общения на таком уровне казак жить не сможет, это точно.
И ему уже вторят другие казаки.
— Никак не сможет жить, да ещё вольный казак, чтобы от души не высказаться за свою матушку Русь. Да так, чтобы врагу его и на этом свете тошно было и на том ему зычно ёкалось, хоть и ханского он звания.
— В рот им всем по компоту, а в печёнку дышло, — и дальше понёс Федоркин что-то уже несуразное.
Пьяному тихонько прикрыли рот, и усадили на место.
— Отдохни, дорогой!
Но от этого ещё веселее стало казакам, а многие уже и на шелковых подушках от смеха укатываются. Все они загорелись общей идеей высказаться, да ещё самой маньчжурской императрице.
И смешно им даже очень стало! Когда всё это действие они сами себе представили.
Ну, что тут поделаешь с собой! Ничего! И уже почти серьёзно продолжают.
— И не раз писали атаманы, а почему Бодров не может приобщиться к истории вместе с нами? Разве мы не достойны этого?