С высокого крыльца навстречу молодым спустилась Евдокия Петровна, осторожно держа на чистом полотенце черную икону. Поклонились ей, сначала Герка, а потом Доля, поцеловались с Евдокией Петровной под слезы смотрящих, Евдокия Петровна сказала:
— Благословляю вас… Пусть будет счастье и здоровье в вашем доме…
«Пусть будет и счастье и здоровье», — подумала Доля.
Гуляли на ее свадьбе два дня. Валькин муж без устали играл на аккордеоне все, что просили гости, а чаще всего «Сормовскую», и под эту быструю сумасшедшую мелодию пела пьяная Валька озорные частушки. Знала она их множество. Гости только охали, да ахали от ее забористых словечек и не замечали, как сами пускались в пляс. К вечеру на огромном противне вынесла Валька пирог, порезанный на небольшие квадратные кусочки. За ней шел с пустым подносом муж. Через поднос было перетянуто полотенце.
— Вкусный пирог, да дорогой, — приговаривала Валька. — Кто купит, того жених с невестой не забудут…
Гости кидали на поднос мятые десятки, шелковые трофейные шарфы, отрезы, тюль, а за это подносила им Валька рюмку водки и щедрой рукой давала кусок пирога. И опять звенели стаканы и играл аккордеон. Кто-то подрался на дворе. Кого-то увели под руки. Но все это шло мимо Доли. Она сидела усталая и немного опустошенная этим шумом, песнями, разговорами, поздравлениями. Герка совсем не пил. Он только приподнимал стаканчик с красным вином и пригубливал его. Доля знала, что врачи строго-настрого запретили ему спиртное. Мог умереть он сразу от раны. Герка вел себя спокойно, как и подобает мужику. Когда раздрались во дворе, он не повернул головы, только сказал:
— Пусть перестанут, а не то вышибу вон, — и наклонившись к Доле добавил: — Не пугайся… Какая же свадьба без зуботычин.
На третий день свадьба утихла. Гости разошлись. Дальняя родня разъехалась по окрестным деревням. Евдокия Петровна погладила Долю по голове и ласково сказала:
— Иди теперь поспи, девонька. Намаялась… А уж завтра с утра и за работу…
Она разбудила Долю с петухами. Герка спал, разметавшись по подушке. На смуглых щеках его горел ровный здоровый румянец. Евдокия Петровна на миг задержала Долину руку в своей, тихо сказала:
— Одного сына мне бог послал. Прошу тебя, береги его. Люби крепко.
Доля обняла свекровь и поцеловала в сухие шершавые губы.
Через три дня после свадьбы Доля пошла платить комсомольские взносы. Секретарь комсомольской организации Иван Лаврушкин, расписываясь у нее в билете, как бы невзначай спросил:
— Мезенцева, ходят слухи, что ты в церкви венчалась?
— А что тебе?
— Венчалась или нет? Я тебя официально спрашиваю.
Был Иван Лаврушкин маленький, подстриженный под полубокс. Под курносым, обляпанным веснушками, носом его топорщились серые усики, но держался он очень солидно и, расписываясь в билете, обязательно уводил хвостик росписи вверх. В ожидании ответа Иван Лаврушкин нетерпеливо постукивал длинным ногтем мизинца по раскрытому комсомольскому билету.
— Венчалась, — сказала Доля.
— Значит, слухи подтверждаются. Так-так… Придется тебя обсудить. Не вяжется венчание в церкви с комсомольскими воззрениями на жизнь.
Доля взяла билет и молча вышла из маленькой комнатки, которую выделили в правлении колхоза под комитет комсомола.
Через несколько дней Долю вызвали на заседание бюро. Иван Лаврушкин, не вдаваясь в подробности, изложил суть дела и сел. Он не смотрел по сторонам, ждал, когда заговорят члены бюро. Но все молчали. Иван Лаврушкин не выдержал и сказал:
— Обсуждать, товарищи, надо проступок нашей комсомолки. Молчанием нечего отделываться.
— Ты, что же, в бога, что ли, веришь? — беспомощно спросил Колька Курицын.
— Не верю, — тихо ответила Доля. Ей было нестерпимо стыдно сидеть на отдельно поставленном стуле напротив стола, за которым сидели члены комсомольского бюро.
— Не веришь, а венчалась, икону у крыльца целовала. Не вяжется как-то, — сказал Лаврушкин строгим голосом.
— Мама Герина попросила, — не поднимая головы, ответила Доля. — Больная она, вот я и не хотела ее расстраивать.