— Выспался, — сказала продавщица. Но человечек не обратил на нее никакого внимания.
— Здравствуй, герой войны, товарищ Георгий! с чувством собственного достоинства сказал он и попытался щелкнуть босыми пятками. — Дай рублик спляшу и про что хочешь расскажу…
Георгий засмеялся. Вынул бумажник и достал рубль.
— Держи, зануда.
— Благодарствую. Плясать не надо?
— Аванс получил — пляши, — сказал Георгий.
Из киоска лениво наблюдала за всем происходящим продавщица. Человечек скособочил лицо и несколько раз высоко подпрыгнул. Доле показалось, что он сейчас заплачет. Продавщица жирно захохотала.
— Не надо! — крикнула Доля. — Пойдем, Гера…
Георгий удивленно посмотрел на нее, пожал плечами. Не оглядываясь, они пошли к пристани, потом по тропке спустились к небольшому затону. Вода в нем была ленивая, черная. На другой стороне на белом песке рассыхалась старая деревянная баржа. Она была похожа на прикорнувшее на солнышке огромное неведомое животное. Доля села на прохладный песок. Сняла туфли и с наслаждением пошевелила пальцами.
— Жалко мне этого дурачка, — сказала она.
— Это же Фая-ножка, — засмеялся Герка. — Чего его жалеть-то? Паразит. Но хитер. В районе всех знает по имени-отчеству. Про начальство знает у кого когда день рождения. На чем всегда зашибает деньгу. Приятно человеку, когда его знают по имени и отчеству… А Фаей-ножкой его прозвали, потому что он вечно в бегах… Никогда не сидит на одном месте. И все время бегом. Все время вприпрыжку… Блаженный…
Они помолчали.
— Ты есть не хочешь? — спросил Герка. Что-то живот подводит…
— Нет.
— Я пойду, может, чего в буфете прихвачу. А ты жди здесь…
Доля легла на песок, вытянувшись во весь рост, и замерла. Теплые лучи солнца щекотали на лице кожу. Где-то в кустах кричала птаха. Чуть слышно накатывалась на берег вода. Доля улыбнулась.
— Ты счастливая, — услышала она незнакомый голос и быстро села, натянула на коленки подол.
Метрах в двух от нее на корточках сидел Фая-ножка и с какой-то радостью темными, как листья табака, глазами всматривался в ее лицо. Морщины разбегались по всему его лицу, делая похожим на печеное яблоко. Он провел рукой по лбу и задумчиво проговорил:
— Как ты улыбаются только счастливые и добрые. Что ты добрая, я понял сразу, а теперь вижу, что ты и счастливая…
— Не сглазь, — улыбнулась Доля.
— Зачем же? — деловито проговорил Фая-ножка. — Не буду. Слышишь, пеночка кричит?
— Слышу.
— Хорошая погода будет.
Фая-ножка сорвал широкий листок мать-мачехи. Провел по нему ладонью.
— И мать-мачеха тоже говорит, что не будет дождя. Смотри, теплой стороной повернулась к солнцу. Природа…
Он вдруг быстро вскочил и побежал к кустам. Бежал он как-то странно, почти не поднимая ног, как будто к ним были прикреплены невидимые глазу длинные гладкие лыжи. Доля оглянулась и увидела Георгия. Он нес в руке две булочки и стакан чая.
— Опять деньги выпрашивал?
— Нет. Про пеночку рассказывал, — Доле почему-то не хотелось пересказывать Георгию разговор с Фаей-ножкой. Зачем? Только поднимет все на смех.
Вскоре Георгий, сморенный жарой, уснул, прикрыв лицо фуражкой. Доля встала и пошла вдоль затона. Она хотела перейти на тот берег, откуда ветер приносил густой аромат цветов и травы. Густое сочное разнотравье было ей выше колен, а в низких пологих ложках доходило до пояса. Она трогала верхушки трав и цветов теплыми ладонями и они послушно клонились в сторону ее руки. Пахло сильно, неспокойно. Доля почувствовала, как сердце забилось неровными гулкими толчками. Она запрокинула голову, увидела голубое небо, белоснежные прозрачные облака и засмеялась громко, сорвала какой-то незнакомый цветок с мелкими как будто увядшими цветочками.
— Дремушка, — услышала она за спиной голос и, оглянувшись, увидела Фаю-ножку. — Дремушку, говорю, сорвала-то… Днем спит цветочек, а вечером или в пасмурный денек и раскрывается… А это прямо под ножкой-то твоей чистец. Понюхай, как пахнет-то, как тарелка с медом. Недаром медоносом и зовут…
Доля перервала шершавый крепкий стебель и поднесла к лицу веточку с желтовато-белыми цветами. Густой запах меда заглушил все другие ароматы.
Они уходили по лугу все дальше и дальше, Фая-ножка негромко продолжал говорить о травах и цветах, рассказывал, как про живых существ, как про своих любимых друзей, с которыми приятно всякий раз встретиться.