— А этот цвет не тронь, — говорил он, смешно поднимая брови. — Это болиголов. Вот я его сейчас вырву с корнем, чтобы не рос больше, чтобы зла не принес…
Они шагали по шелестящей траве, и Фая-ножка, легко наклонившись, сорвал маленький сизый шарик клевера и протянул его Доле.
— Высоси из него сок то, — засмеялся он. — Сладок… Любимый цветок толстого шмеля. А пчела недостает до сладости-то, так внизу вот здесь прокусывает цветок и тоже пьет… Хитрые они, эти пчелы…
Трава кончилась. Близко сверкнула вода. Под ногами заскрипел песок. Редкие серебристые листья мать-мачехи, похожие на огромные кошачьи уши, торчали тут и там. Фая-ножка остановился и посмотрел на луга, где только что они шли. Он хлопнул по бокам ладонями и весело сказал:
— А ты, Долина, хороший человек. Заметка у меня есть, пройдет добрый человек по лугу, и трава не мнется под его ногой, а злой пройдет, так и лежит темная дорога, словно трактор по травушке пропахал…
Доля оглянулась. Действительно, трудно было найти след, где они только что прошли с Фаей-ножкой. Трава клонилась, переливаясь, под легким ветром. Вдруг Доля увидела, как из ложка показался человек. Он шел помахивая белой рубашкой, которую держал в руке. Доля присмотрелась и узнала Георгия. Фая-ножка тоже узнал его.
— Я пошел, — сказал он и вприпрыжку побежал к недалекой пристани, у которой, дожидаясь парома, стояло два грузовика и подвода.
— Что ты здесь делаешь? — спросил Георгий.
— Просто по лугам гуляла с Фаей-ножкой…
— Нашла себе собеседника, — ухмыльнулся Георгий. — Что тебе дался этот дурачок…
— А он не дурачок, — резко возразила Доля. — Он все про травы знает. Мне рассказывал…
— Болтает все. Откуда ему про травы знать?
На пристани людей было немного. Пахло росой, смолой, пеньковыми канатами. Стоял старенький, когда-то принадлежавший купеческому обществу «Самолет», пароход «Рылеев». Он ходил на местной линии, приставая у каждого, как здесь шутили, вбитого в берег кола.
Время от времени откуда-то из-под низкого борта била струя пара, словно пароход устало вздыхал. Доля и Георгий отнесли вещи в каюту и вышли на палубу. Справа у деревянных перил Доля сразу увидела Фаю-ножку. Наклонив голову, он смотрел на воду. Словно почувствовав ее взгляд, Фая-ножка поднял голову и улыбнулся.
— Вон твой друг, — насмешливо сказал Георгий. — Провожать тебя пришел…
Когда пароход отвалил, Георгий ушел в каюту, а Доля шла вдоль борта и видела, как пробежал по сходням Фая-ножка, как трепыхалась на ветру его светлая рубаха. Фая-ножка бежал вдоль берега в ту сторону, куда уходил пароход. Его фигурка становилась все меньше и меньше, но он продолжал бежать.
Следующая пристань была через восемнадцать километров вверх по течению. Доля ушла на нос парохода и смотрела, как из-за косогора выплыли сначала облупившаяся крыша церкви, антенны над домами, потом кудрявые кроны яблонь. Пароход густо загудел и стал забирать влево, чтобы ловчее пристать к боку маленького дебаркадера, на крыше которого красной краской было написано — «Фокино».
Первым, кого увидела на пристани Доля, был Фая-ножка. Он лежал грудью на перилах и смотрел на пароход. Рубашка его потемнела. Лицо блестело от пота. Он дышал резко, и Доле показалось, что она слышит, как воздух со свистом вырывается из его легких. Она еще не понимала, что произошло, когда рядом с ней остановились двое мужчин в форме речников.
— Фая! — крикнул один из них, перегибаясь через борт. — Ты что пешим до Фокина чесал?
Фая-ножка хотел улыбнуться и не смог. Он только наклонил голову. Он смотрел на Долю.
— И машина тебя не подбросила?
Фая-ножка отрицательно качнул головой.
— Ну, гад! — восхитился матрос. — Пароход обогнал!
— А зачем? — спросил второй.
— Черт его знает, — ответил первый. — Обогнал и все. Ну же дает!
А Фая-ножка все смотрел и смотрел на Долю. Он ничего не говорил и не двигался. Он просто смотрел на нее. И ей стало вдруг так грустно, как не было еще никогда в жизни. Что-то словно сломалось в ней и застыло. И она поняла, что это не пройдет в ней долго.
Она запомнила горячий блеск начищенных поручень. Ковры и ковровые дорожки в первом и втором классе. Нагретые окрашенные белой масляной краской перила на палубах. Музыка в ресторане, куда они зашли пообедать. В стерляжьей ухе плавали золотые звезды жира. Котлеты были целиком из мяса и гарнир украшали прозрачные кружочки из соленых огурцов. Они на двоих выпили бутылку ледяного пива «Жигулевское». Герка с видом знатока посмотрел на печать и определил его свежесть. Потом внизу в третьем классе они спали на двух верхних полках и Доля с ужасом подсчитывала, сколько они заплатили за один только обед. Третий класс был забит пассажирами. Сидели прямо на полу. Спали на багажных полках. Воздух пропах детскими пеленками, кислым хлебом, мужицким потом, луком. Окна не открывали, боясь сквозняков, и весь этот дух кочевой жизни долго не давал ей заснуть. Спала она плохо, тревожно. Все ей казалось, что кто-то осторожно вытягивает из-под ее головы чемодан, и она просыпалась, испуганно осматриваясь по сторонам. Но все вокруг спали.