— Вы извините, пожалуйста, если я невзначай потревожила, — сказала она. — Играйте еще…
— Хочу представиться, — человечек церемонно снял картуз. — Степан Степанович Егоркин. Музыкант. Аранжировщик… Руководитель здешнего духового оркестра. Правда, в наличии пока только инструменты, но я думаю — любители найдутся…
— Вы очень хорошо играете, — сказала Доля.
— Да. Если бы не тяжелые и нежданные повороты судьбы, может быть, я играл бы в оркестре ГАБТа — Государственного Академического Большого Театра Союза ССР. Но прихоти судьбы…
— Вы записывать будете в свой оркестр?
— Обязательно, в надежде…
— Запишите меня. Я хочу научиться на трубе.
Степан Степанович растерянно заморгал маленькими припухшими веками, взял двумя пальцами свою нижнюю губу и несколько раз оттянул ее. Потом решительно нахлобучил на голову картуз и сказал:
— В моей практике не случалось, чтобы женщина играла в духовом оркестре, да еще на пистон-корнете… Но вы пришли первой, и я записываю вас… Это даже своеобразно и очень… интересно. Послезавтра на первое занятие. Извольте без опозданий…
С этого осеннего вечера Доля стала бывать в клубе каждый день. Деревенские парни записываться в оркестр не спешили. Дело новое, непривычное. Но в конце концов все инструменты были разобраны. Не хватало только барабанщика и музыканта на бас. В крохотной комнатке за сценой, которая, однако, громко называлась «гримерной», Степан Степанович по средам и субботам проводил уроки нотной грамоты. На старой школьной доске он масляной белой краской начертил семь ровных линеек, пририсовал к ним красивый скрипичный ключ. На этих линейках и писались мелом нотные знаки. Тут же Степан Степанович проигрывал их на своей личной, со стертой позолотой, но очень голосистой трубе. Дело шло споро. Через месяц почти все оркестранты, устроившись в разных частях зрительного зала, уже вовсю выдували из инструментов гаммы. Вскоре нашелся и басист. Решился взять в руки огромную трубу шофер с РТС Колька Курицын, демобилизовавшийся из армии вместе с Георгием парень. Он с удовольствием надел на плечо медный круг и раза два дунул в никелированный мундштук. От могучего рыка пыль полетела с резных карнизов.
Вскоре все парни привыкли к Доле и не приставали к ней со своими шутками. Она в уголке сцены за пыльной бархатной занавесью старательно разучивала гаммы. Потом вальс «На сопках Маньчжурии». Но в душе ее жила мелодия, услышанная темным осенним вечером возле кирпичной стены клуба. Доля мечтала когда-нибудь сыграть ее. Примирилась со странным увлечением Доли и свекровь, которая вначале встретила «музыку» в штыки. Доля не спорила со старухой, но и репетиций не прекратила. Степан Степанович ровно и терпеливо относился к ней, так же, как и ко всем другим. Но иногда она замечала на себе его внимательный взгляд темных глаз. Он словно приценивался к ней, ожидая от нее чего-то необычного.
Доле нравилось уйти с трубой в темный уголок за старенькие, пропахшие пылью и гримом кулисы. Выступая из-под небрежной побелки, со стены и потолка на нее поглядывали святые. Темные печальные очи их следили за ней внимательно и грустно. Доле казалось, что они, истосковавшись в одиночестве, с удовольствием вслушиваются в ее игру. От длительных репетиций жесткий мундштук набил ей на верхней губе маленький шарик, похожий на дробинку. Днем на работе Доля иногда касалась этого шарика кончиком языка, и ей делалось хорошо в предчувствии вечера, когда она снова возьмет в руки трубу. Однажды она попыталась повторить на память мелодию, слышанную в первый вечер. Из-за кулисы шагнул к ней Степан Степанович. Он осторожно, но крепко прижал ее пальцы к металлическим круглым кнопкам и тихо, строго сказал:
— Не надо сейчас. Потом я тебя научу…
Под новый год в клубе устроили традиционный вечер, приклеили разноцветную афишу на промерзлой двери: «Новогодний бал-маскарад!!! Вручение премий! Викторины! Аттракционы! Впервые танцы под духовой оркестр!!! Работает буфет».
Еще с утра Доля начала тщательно готовиться к празднику. До того как пойти на ферму, она раздула в большом старинном утюге угли и выгладила белую батистовую кофту, потом отутюжила черную шерстяную юбку. Юбку она позаимствовала у Вальки. Она не любила брать что-то взаймы, но парни из оркестра договорились одеться одинаково — белая рубашка, черные брюки. Степан Степанович с одобрением сказал: «Строго, но со вкусом».
Весь день Доля думала о предстоящем концерте. Она поймала себя на том, что опять чего-то ждет, на что-то надеется. Это было так неожиданно, что Доля замерла у деревянных яслей с охапкой сена и долго стояла не двигаясь. Она вдруг поняла, что жизнь не остановилась со смертью мужа. Воспоминание о нем резануло ее, но она ощутила только глубокую боль. Стенка, которая окружала ее и отгораживала от мира, исчезла.