Они договорились встретиться с Валькой на углу у клуба. Доля шла медленно. От мороза звонко и неожиданно стреляли бревна в стенах домов. Вокруг месяца мерцал огромный круг. Небо серебрилось от изморози. Вдалеке слышались веселые звуки двухрядки. «Кто-то отчаянный: пальцы-то не отморозит», — улыбнулась Доля и опять подумала, что через несколько минут возьмет в руки свою трубу. Настывший за день в холодной комнате металл мундштука сначала обожжет губы. Но она согреет мундштук теплой ладонью, и труба запоет, послушная ее дыханию. Доля засмеялась, и в эту минуту увидела Вальку, державшую в руках сверток с туфлями.
— Что с тобой? — удивилась Валька. — Не выпила ли ты, бабонька, чего-нибудь крепкого…
— Я не выпила. Просто — Новый год…
— Рассказывай. Так я тебе и поверила. Идет человек один посередке улицы и смеется-заливается. А разве могут блестеть глаза у тверезого?
— Наверное, могут…
Они вошли в клуб. В фойе уже успели накурить. Вверху под сферическими сводами клубился синеватый туман. Пахло мокрыми валенками, тройным одеколоном, пудрой «Кармен» и духами «Красная Москва». Доля провела Вальку в гримерную. Валька повертелась перед длинным, давно не мытым зеркалом и исчезла в зале.
Доля подошла к углу, где прямо на полу лежали инструменты, подняла черный футляр с трубой. Она начистила медь зубным порошком, тщательно протерла мягкой тряпочкой. Металл засветился ровно, тепло. Потом достала тетрадку с нотами, поставила на деревянный пюпитр и извлекла первый негромкий звук. Ей было слышно, как беспрерывно хлопала входная дверь, смеялись и разговаривали в зале. В гримерную входили ребята. Колька Курицын пришел в шерстяном костюме с шелковым голубым галстуком, широкий узел которого подпирал его красный от бритья подбородок. От Кольки пахло мылом и водкой. Он пошептался с ребятами, и они, пошелестев бумажками, исчезли. А когда вернулись, карманы их пиджаков оттягивали бутылки.
— Веселее дуться будет, — подмигнул Колька Курицын Доле. — Может, для храбрости примешь?
— Да ну тебя! — сказала Доля.
Перед самым началом в гримерную зашел торжественный Степан Степанович. На нем был отутюженный пиджак и новый галстук-бабочка. Он строго осмотрел оркестрантов, задумчиво оттянул несколько раз губу, улыбнулся.
— Итак, ребята, сегодня вы станете духачами, — Степан Степанович с удовольствием нажал на последнее слово и поднял над головой маленькую руку. С боевым вас крещением…
Доля плохо помнила, как рывками ушел в стороны занавес. Она сидела в первом ряду оркестра. За ней сразу альты, потом баритон, потом Колька Курицын с басом и барабанщик. Перед ней, загораживая провал зала, чуть приподнимался на носки Степан Степанович. На лице его, серьезном и деловитом, горел двумя кругляшками румянец, глаза туманились. Из зала пахнуло на сцену теплым воздухом, лесным ароматом смолы. Темная елка упиралась верхушкой в потолок. Вокруг толпились девчата и парни, с интересом смотрели на сверкающую медь оркестра. Степан Степанович глубоко вздохнул и легко взмахнул руками.
«Ум-па-па… Ум-па-па… Ум-па-па…» — гулко заговорил бас. Затараторили, заспешили, вторя ему, тонкоголосые альты. Доля встретила взгляд Степана Степановича и, чуть не плача, вскинула трубу. Ей показалось, что это запела она сама — звонко, плавно, свободно. Поверх нотного блокнота она взглянула в зал. Первые пары закружились вокруг елки. Это она, Доля, подхлестывала их своей мелодией, веселила их сердца.
К середине вечера оркестр два раза повторил весь свой репертуар — вальс, фокстрот, польку, краковяк. После каждого танца собравшиеся в зале долго, с удовольствием хлопали музыкантам. Степан Степанович торжественно и с достоинством отвешивал короткий поклон, потом взмахом рук заставлял подниматься оркестрантов. В короткие перерывы ребята бегали в буфет и возвращались оттуда с каждым разом все возбужденнее и веселее. Потом Степан Степанович разрешил всем уйти со сцены в зал. Оркестр заменил баянист Михаил Буров. Он опускал бледное лицо почти к самым мехам, мечтательно полузакрыв черные глаза, дергал подбородком. Иногда улыбка вспыхивала и так же внезапно гасла на его толстых губах. Доля сидела рядом, вслушивалась в голос баяна. Почему-то ей пригрезилась большая поляна, заросшая белыми крупными ромашками. Ромашки клонил ветер. Неожиданно к ней подошел Колька Курицын, румяный, потный. Роскошный галстук его съехал набок.