— Что тебя не слышно? — хрипло крикнул Степан Степанович, отрывая на секунду от губ трубу. — Громче, громче!.. А я что-то устал, не тяну…
Закручивая руки и ноги, качаясь туловищами из стороны в сторону, пощелкивая пальцами, лихо отплясывали парни и девчата на сырых досках танцплощадки. Крутились и вертелись перед глазами Доли потные лица, растрепанные челки, открытые рты. То она видела пустые доски, между щелей которых кое-где пробивались острые травинки, то снова бас толкал ее в спину — «ум-па-па» — и она вскидывала трубу. Снова кто-то кружился перед ее глазами, потом она видела серые кусты сирени с тяжелыми почками и сизый пустой осиновый лес за бугром. Пот заливал ей глаза. Никогда, даже во время дойки коров в стадах под июльским пеклом, когда гудят гудом руки и разламывается спина, не чувствовала себя так тяжело и трудно она, как во время этих танцев.
Потом настала тишина, и Колька Курицын крикнул:
— Маэстры, перекур!
Доля быстро положила трубу в футляр. Сухо щелкнули замки. Прямо через кусты жасмина и сирени она прорвалась к косогору, целиной спустилась к лодке. Сев на корму, стала смотреть, как над кофейной водой медленно сгущаются светлые сумерки, вспыхивают на другой стороне в деревне огоньки, все плотнее делается синева у горизонта. Покоем и миром веяло над весенней землей. Едва слышные звуки оркестра теперь не задевали Долю.
Кто-то положил ей руку на плечо. Она обернулась и увидела Степана Степановича. Он сел рядом, некоторое время молчал, потом задумчиво проговорил:
— Не убивайся, Доля… Трагедия и фарс — это хлеб искусства… Да — это хлеб искусства! Моя труба медная, но она золотая…
После первомайских шумных и долгих праздников, когда за Подлужьем отцветала черемуха, а вечерами по улицам с ветками в руках гонялись за майскими жуками мальчишки, в жизни Доли наступил крутой перелом. Она еще и сама не понимала, что происходит с ней, но чувствовала, что надвигается на нее непонятное, тревожное, радостное. Просыпаясь по ночам, Доля долго лежала без сна. В долгие часы эти она чувствовала в себе каждую самую маленькую жилку, и тихонько проводила шершавыми ладонями по бокам, по животу и ей хотелось застонать, заскрипеть зубами, что-то крикнуть в темноту. После того случая, когда она говорила со Степаном Степановичем на берегу Суры, Доля перестала ходить в клуб. Футляр с трубой лежал на комоде, но Доля смотрела на него без прежнего желания взять в руки.
В конце месяца забежала к ней вечером Валька, веселая, губы накрашены, густой аромат от ее духов «Серебристый ландыш» идет. Сразу к зеркалу. Волосы начала причесывать, потом спросила:
— Ну, сватья, надумала?
— Что?
— Как что? Я ж тебе говорила, у нас автостанция штат расширяет. Кассир сменный требуется. Оклад приличный. В Горький на рынок хоть каждый выходной можно бесплатно ездить. Да и еще многое — разное…
Доля знала, на что намекала Валька. В деревне давно говорили, что крутит она с шоферами напропалую. Каждый день вечеринки у себя дома устраивает. Патефон играет. Песни поют. Когда соседки пробовали стыдить ее, она только смеялась, отмахивалась:
— Не вашим мужьям головы кручу, вот и помалкивайте…
Доля представила себя за окошечком кассы. Незнакомые лица. В небольшом чистеньком зале разговоры, смех, ожидание перемен. Что-то словно сдвинулось в ее душе. Она посмотрела на свои распухшие, потрескавшиеся пальцы — никакой вазелин не помогал, на поломанные тусклые ногти, помолчала, потом спросила:
— Заявление писать?
— А это завтра в Горький поедешь. Там все бумаги и оформишь.
Так Доля распрощалась с фермой. Прошла последний раз по узкому проходу между стойлами, вдохнула густой сенный аромат вперемешку с нежным духом парного молока и заплакала. А когда вышла на залитую солнцем жаркую улицу, то сразу как-то забыла о прошлом. Стала думать о завтрашнем дне, и старые заботы отодвинулись куда-то, как когда-то футляр с трубой, словно затянулось все тонкой прозрачной ряской. Если ткнуть, можно порвать, а так воды не видно.
Новая работа было проста. Доля быстро научилась оформлять билеты, вечером сдавать выручку инкассатору. Несколько раз за ней пытались ухлестнуть шоферы, но Доля не обращала на их заигрывания никакого внимания.
Последний автобус приходил из Горького к вечеру. Обычно шофер оставался ночевать. Для таких случаев в маленькой комнатке стояла раскладушка, а утром в шесть отправлялся в обратный рейс. Доле можно было уходить, деньги она сдала и окошечко кассы задвинула счетами, но сидела, ждала Валю. В комнатку через счеты кто-то заглянул и мужской негромкий голос спросил: